ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Много всего умеет хороший ведун: забить упыря и отогнать ауку, заговорить зубы и призвать дождь, приворожить любимого и попортить врагу все припасы. И если в роду накопились ошибки, болезни, беды и дурной нрав, да так много, что род совсем от них устал, ведун закурит свои травы, прошепчет особые слова, зажжёт перья и нарисует на животе невесты знаки свиной кровью. Тогда родится откупное дитя. Ведун примет его на руки, обойдёт все дома и скажет: забери себе отсюда дерзость, а отсюда заячью губу, забери здесь лень, а здесь пустоцветство, забери у неё слабые глаза, а у него жирный живот, забери, забери, забери. Потом ведун унесёт откупное дитя в лес, и никто не знает, что бывает с ним потом. А я расскажу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Со страху он заикается ещё сильнее, но всё равно упрямится:

— Н-не з-знаю…

Я вижу: он врёт. Он знает, что в лугу лежат неотпетые мёртвые. Весь посёлок знает, потому и не ходят сюда и коз не водят, потому и считают это место дурным.

Грач резко, глумливо гаркает, и устраивается у меня на плече.

— Ну?!

— Не знаааю…

Дальше шагаем в молчании. Мальчишка втягивает голову в плечи и косится на меня, будто порывается что-то сказать, но в последний момент сам себя одёргивает. Я кручу в руках шлем и понемногу сковыриваю грязь и отбрасываю в сторону. С одного бока шлем пробит и расколот, такое чинить не станешь, но всё равно странно, что у мертвяка его забирать не стали: это ж не деревянный лук, его хоть на переплавку можно… да и вон какой тяжёлый.

Разве что, может, его просто не нашли. Может, метвецов было не два и не три, а куда как больше, и за всем их скарбом победители не сумели уследить.

Плохонькая дорога заворачивает налево, и мальчишка пугано озирается, а потом и вовсе останавливается.

— Во, — говорит он. — П-поля.

Дорога заросла травами, и колеи в ней почти не видно, — если бы не глубокие канавы и насыпь, дорога давно пропала бы из виду. Грач толкается от меня и взлетает, а я почтительно устраиваю шлем на земле, отряхиваю руки, оглядываюсь, задумчиво чешу нос.

Поля, похоже, лежат между двух дорог: большой, по которой приехал торговец, и я сама пришла в посёлок, и старой, той, на которую меня привёл мальчишка. Поля косые, от посёлка они расширяются и уходят куда-то дальше, и на них не растут ни пшеница, ни загадочный пурпур. Землю здесь заболотило, из неё торчат стебли, а стебли эти облеплены чем-то чёрным.

Я сажусь на корточки, опускаю руки — всё равно что в грязное озеро, а не поле. Стебли склизкие и колют пальцы. Тёмные наросты на ощупь похожи на камни, я отрываю один — и вижу с внутренней стороны скользкое коричневатое пятно в пупырку.

— Фу-у-у, — тихонько тяну я.

Потом задерживаю дыхание и тыкаю пальцем. Скользкое сжимается, втягивается и лезет вглубь раковины. Не камень: что-то вроде улитки, только улитки всё-таки немного милые, а это совсем какая-то дрянь.

Сонм таких улиток.

Я морщу нос и роняю улитку — бульк! Наверное, из-за этих тварей и погибли поля.

Наскоро читаю защитный заговор, высматриваю Чигиря в небе и только тогда замечаю притопленное в лесу строение с другой стороны дороги. Тёмный деревянный сруб, весь квадратный.

— А там живёт кто?

Оборачиваюсь и собираюсь клещами добывать из спутника правду, но увы мне: мальчишки и след простыл. Тот мужик, с которым мы про глаза договаривались, наказал ему проводить меня туда и обратно и во всём помогать. Но по всему выходит, что горящих глаз пацан боится сильнее, чем своего старосту и пришлую ведьму.

— Вроде мастерская, — сообщает мне Чигирь, падая на плечо камушком.