— С вас пять тысяч, — охранник взял деньги, кивнул на дверь. — Проходите.
— Пять тысяч? — Пётр невольно вздрогнул. — За вход?
— А вы думали, тут благотворительность? — охранник усмехнулся. — Или вы впервые в таком месте?
— Впервые, — признался Пётр, чувствуя, как краснеют уши.
— Тогда советую расслабиться. Здесь все такие сначала — напряжённые, серьёзные. А потом… — он подмигнул. — Потом понимают, зачем пришли.
Пётр промолчал, прошёл внутрь.
Тёмный зал, дым, громкая музыка, мерцающие огни. Он стоял у входа, чувствуя себя чужим, неуместным. К нему тут же подошла девушка в откровенном наряде, улыбнулась:
— Привет! Хочешь компанию? Могу составить тебе вечер. Всё включено.
— Нет, спасибо, — он отступил. — Я просто… смотрю.
— Просто смотрите? — она приподняла бровь. — Ну, смотрите. Только не слишком пристально, а то мои коллеги могут обидеться.
Она рассмеялась, отошла к другому посетителю.
Пётр нашёл место у бара, заказал сто грамм коньяка. Сидел, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, зачем он здесь. Вокруг слишком шумно, не привычно для него. Всюду смех, звон бокалов, чьи‑то разговоры, обрывки фраз:
— … да я говорю, она вчера так зажигала!
— … а он мне: «Ты что, серьёзно тут работаешь?» Ну я ему и показала…
— … не, я сюда только ради атмосферы. Ну и ради неё, конечно.
Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого хаоса. «Немыслимо.
Что я тут делаю? Зачем пришёл?»
И вдруг музыка сменилась, свет упал на сцену, и он увидел её. Анна! Без верхней одежды. В облегающем наряде, подчёркивающем её фигуру. Она двигалась под музыку, плавно, грациозно, но в её глазах не было ни кокетства, ни вызова, а только сосредоточенность, почти отрешённость.
Пётр замер. В груди что‑то сжалось, будто его ударили. Он хотел отвернуться, но не мог. Смотрел, как мужчины вокруг аплодируют, как кто‑то бросает купюры на сцену, как она продолжает танцевать, не глядя ни на кого конкретно.
— Это не она. Это не моя Анна, — шептал он, сжимая рюмку с коньяком. — Это какая‑то ошибка.
Но это точно была она. Та самая женщина, которая читала лекции о Шекспире на английском, которая терпеливо объясняла студентам тонкости английской грамматики, которая улыбалась так, что ему хотелось остановить время.
После номера он дождался, пока она уйдёт за кулисы, и бросился к выходу. Ему было душно, противно, стыдно за то, что пришёл, за то, что смотрел, за то, что вообще позволил себе это любопытство.
На улице холодный воздух ударил в лицо. Он прислонился к стене, закрыл глаза.
— Что теперь? — спросил он вслух, будто ожидая ответа от ночного неба.
Он знал её тайну. Знал, что она работает здесь. Знал, что её жизнь совсем не та, которую он себе представлял. Но что это меняет? Он мог бы прийти к ней завтра, сказать: «Я видел. Это неприемлемо. Вы должны прекратить».






