Чтобы разобраться в людских представлениях о смерти, надобно написать целую книгу, а поняв, что этого недостаточно, – и целую библиотеку. Но вон их сколько, библиотек… Писать о том, как собаки представляют означенный предмет, совсем не проще – сложнее и намного, – но тут можно кое – что опустить незаметно для читателя: мало кто раньше сталкивался с нашей темой. Не так уж давно на просторах Советского Союза господствовало учение академика Павлова, отрицавшего способность собак к мышлению. В случае, если он оказался неправ – пусть в этом единственном неправ, – в этом случае наши младшие дружки в своих нехитрых соображениях, быть может, случайно догадываются о предстоящем им небытии. Всё это, конечно, чистая фантастика, потому уже, что если у человека духовное развитие связано с осмысленным снижением только что упомянутого инстинкта, то у животных этот инстинкт так силён, что всякое обсуждение неизбежности конца должно быть запретно. Уважая это табу, я пока не стану настаивать на своём несерьёзном предположении.
Но вот чувствовать смерть – собаки определённо чувствуют: предчувствуют – чужую.
Как – то наше собачье общество пополнилось самкой бультерьера – Моной. Её взяли в семью, где уже была собака – ягдтерьер, милый мальчик и хороший охотник. Бультерьер – зверь серьёзный, и что там говорить о публике, когда хозяйка и сама в первые дни побаивалась Мону: та, мол, так алчно смотрела на её длинные серьги, что было страшно – как бы не отхватила вместе с ухом; я же, знакомясь, попросту не подумал, с какой породой имею дело (мало ли разных собак на поляне и все – дружат со мною), и машинально протянул руку. Хозяйка, побледнев, отвернулась, чтобы не видеть страшной сцены, а Мона сразу пошла ко мне, и я спокойно принялся то гладить собачку, то почёсывать её за ушком. Потом выяснилось, что на несколько секунд раньше, чем со мной, Мона познакомилась с Тибулом – и сразу прониклась к нему такими нежными чувствами, что их хватило на всю её, увы – короткую, жизнь. Я же для неё был как бы одно целое с Тибом.
Мой пёс тоже относился к ней с заметною нежностью (но иначе и быть не могло, ведь бультерьер по сравнению с ним был маленьким существом).
Она прожила всего несколько лет. У неё вдруг появилась и очень быстро стала расти – так, что было заметно на глаз – опухоль. У людей это называлось бы «тяжёлой и продолжительной болезнью», но процессы в собачьем организме идут быстрее, чем у нас, и очень скоро Мону перестали выводить на горку – ей не дойти было б, – а в одно совсем не прекрасное утро я увидел, как её на руках вынесли из подъезда и, далеко не отходя, положили на траву, просто чтобы она подышала свежим воздухом.






