Отвечают ещё и так: называют какую – нибудь толстенную эпопею – которую, конечно, не только не вызубрили до последнего слова, но и цитируют с осторожностью. А третий вариант ответа – как раз Даль, которого можно с восторгом читать с какого угодно места, и который, на какой остров с ним ни попади, поможет, отведя опасность забвения родства, до самого момента избавления чувствовать себя причастным к живой великорусской культуре. Вчитываясь в него, не устаёшь удивляться не только точности определений, необходимых и всякой энциклопедии, но – красочности оных, но – метафоричности. Только что мы останавливались, чтобы разглядеть «застыванье крови от унизительного, скорбного чувства», но двинувшись дальше, чтобы воссоединиться с заброшенной было заглавной темой, никак не пройдём мимо и определения черты: она, конечно, и „всякий линейный знак, прямой или кривой, сделанный в один почерк«, но она же и «линия… воображаемая или отвлечённая, предел плоскости». Загляни я в книгу раньше, кажется, так и назвал бы свою – «Предел плоскости»; это уж (когда бы само слово «плоскость» имело только геометрический смысл) адекватно перевели бы и немцы, оттого что здесь есть всё – и кромка, и обрыв, и тупик. Перед глазами невольно встаёт картина, относящаяся к другой Книге: Он, идущий по воде, аки посуху, озирая плоское море и, впереди, плоскую сушу, ограниченные, то и другая, ровной чертою горизонта – пределом, за которым существует и что – то ещё.
Сущее и «за», и «до» было ведомо Ему, и Он не любопытствовал. Грешное же ремесло сочинителя предполагает нечто иное: при незнании обстоятельств и невозможности приникнуть к дырочке – выдумывать происходящее за пределами; кстати, это не худший способ познания жизни. Другого мы, правда, и не знали, живя в стране, где всему следовало втискиваться в указанные сверху границы, строго, к тому ж, охраняемые – настолько, что и говорить о них не дозволялось ни в газетах, ни даже в литературе. Собственно, советская литература как раз и была олицетворением этих границ.
В пользу романа
Многознание ума не прибавляет
Гераклит Эфесский
Книги, увы, сопутствуют в жизни далеко не всем. И не всякие книги. В последние годы стало особенно заметно, как, пренебрегая художественным словом, бывшие читатели стали обращаться к мемуарам, документалистике, вообще – к прикладной литературе: то ли мода пришла, то ли человек измельчал, но они искренни в своём новом пристрастии, объясняя, что там, мол, всё подлинно, одни случаи из жизни, – не ведая, что как раз там автору всего легче покривить душой, пусть и ненароком, и что лишь против собственного вымысла, в романе, согрешить невозможно (в романе? – но я для краткости и всякую художественную прозу стану здесь именовать романом).






