Говоря примитивно, то есть приняв навязанную нам сто лет назад отличительную раскраску, в большой красной луже это была свежая белая струя. Однако теперь, на Западе, открылась и обратная картина: в этой светлой струе завелись грязные, опять – таки красные, вкрапления. Абстракционизм революционен, как и прежде, но оттого, что сменились его оппоненты, стала заметна неприятная тенденция: мастер, революционный в своём ремесле, скорее всего, будет таким и в политических пристрастиях; теперь не редкость художники, исповедующие левизну. Но если революционер приходит к авангардному искусству – это одно, а если авангардист проникается революционными идеями – это гораздо, гораздо тревожней. Первое – как бы прогресс, второе – катастрофа.
Всё ж интересно, что если всплески передового искусства и в самом деле скоро старятся и уходят на наших глазах, вытесняемы новорожденьями последующих, то при такой смене обстановки зрителей не оставляет ощущение дежавю: едва образуется когорта новых авторов, приверженных собственной, особенной эстетике (а то и этике), как раздаются их знакомые всем призывы сбросить классиков «с парохода современности»; это слыхано не раз в разные времена, но, слава Богу, классики плывут себе и плывут в прежних каютах.
С ними жива и стихотворная традиция. С ритмом, правда, теперь экспериментируют не так уж редко: наше меняющееся мышление требует и нового ритма (читайте – Бродского), а вот без рифмы всё – таки не обойтись: стихи увянут.
Найденная при работе (но не отдельно заготовленная заранее) рифма всегда будто бы немножко сбивает исходную мысль с начатого пути, находя выход, в той или иной мере парадоксальный. Без неё – можно ли парадоксы придумать нарочно? Ведь каждый – находка нечаянная. Каждый – открытие (вот намёк: «И гений, парадоксов друг…»). Иной раз находка неожиданной рифмы меняет всё стихотворение, открывая в нём новую тему, а иной – просто дарит мимолётный образ, метафору, картину. Евтушенко, например, срифмовал «фиакра – фиалка», но не позволил этой находке повернуть всё стихотворение, а только мимолётно оживил изображение парижского дождя единственным мазком: «озябшая фиалка».
Есть в русском языке слова, трудно рифмующиеся с другими: с каждым удаётся составить две – три рифмующиеся пары – и всё. А многие ещё и повторяются несчётно: роза – проза – слёзы – мороза… Вот, уже и Пушкин посмеивался:
И вот уже трещат морозыИ серебрятся средь полей…(Читатель ждёт уж рифмы
розы
;На вот, возьми её скорей!)
Пушкин был в нашем начале, но за прошедшие двести лет износились и стали банальными не только эти рифмы.
Трудно, например, найти рифму к слову «лошадь»: лошадь – площадь – огорошить… И всё? Причём надо ещё подумать, как связать, например, «лошадь» с «огорошить».






