Осторожно потянулась, прислушиваясь к телу. Боль ушла. Осталась только тупая тяжесть — как после долгого, изнурительного бега. Кажется пилюли оставленные врачом, действительно помогли.
Огляделась. Комната всё такая же аккуратная. Книги на полке. Стакан с водой на тумбочке, рядом таблетки. Плед, аккуратно наброшенный поверх меня. Кто-то заходил… Пока я спала. А я не услышала. От этого внутри шевельнулась неприятная дрожь.
За завтраком — хотя, скорее, уже обедом — впервые за долгое время я почувствовала, что ем не из нужды, а потому что хочу. Еда всё ещё казалась безвкусной, но впервые это не имело значения. Я могла сосредоточиться на другом. На доме.
Передвигаться по нему было разрешено. Почти свободно. Почти — потому что двери наружу по-прежнему оставались закрыты.
Всю неделю я училась двигаться бесшумно. Сначала — по комнате. Потом — в коридоре. Я наблюдала. Запоминала. Где стоят камеры, как глухо скрипит третья ступенька, в каком углу отражается красный огонёк. Камеры были почти невидимы — тонкие, чёрные, врезанные в потолочные углы.
Я высматривала слепые зоны. Тень между книжным шкафом и стеной. Узкий поворот лестницы. Затенённый угол у двери на кухню. Маленькие островки невидимости. Моё поле для будущего манёвра.
Я играла роль. Послушной. Тихой. Измотанной. Кажется, даже Артем мне поверил. И почти не следил, за каждым моим шагом. Или он просто делал вид.
Хозяин дома, Карим, появлялся редко. Раза три за неделю. Все наши разговоры сводились к одному:
— Как ты себя чувствуешь?
И мой ответ. Короткий. Сдержанный.
Но каждый его взгляд заставлял напрягаться. Сосредоточенный, тяжёлый — казалось, он считывает мысли. Иногда мне чудилось, что после его визитов охраны становилось больше.
Каждый день я выходила в холл. Считала ступени. Засекала шаги — от комнаты до лестницы, от лестницы до гостиной. Я приучала себя к дому, как к лабиринту, по которому мне однажды придётся идти быстро. Очень быстро.
Долгими минутами стояла у окна. Смотрела на двор. Забор — высокий, кованый, с острыми вершинами. Камеры есть и снаружи, наверняка. Я их буквально чувствовала кожей.
На пятый день я попросила выйти во двор. Не умоляла, нет. Просто сделала это с тем самым оттенком голоса, который, как мне казалось, мог сработать.
Артём смотрел долго. Пронзительно. Как будто решал уравнение. Сомневался. Искал подвох.
Я выдержала его взгляд. Спокойно. Чуть устало.
— Пять минут, — сказал он наконец. — Только в саду.
Я кивнула. Мне и пяти хватит.
Воздух на улице был влажный и свежий. Я шла медленно, считая шаги от крыльца до скамейки. От скамейки — к живой изгороди. Смотрела под ноги — гравий, плитка, земля, газон.
Шестой или седьмой день… Я сбилась со счёта. Когда дни сливаются в один, время становится единым целым.






