ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кто из нас не хотел бы проснуться в своём детстве, сохранив память взрослого? Чтобы исправить главную ошибку жизни — ту, после которой всё покатилось под откос? Михаил Петелин получил эту возможность. Вернее, эта возможность получила его — без спроса, без инструкции, без гарантий возврата. Теперь он прыгает, как портновская игла, между прошлым и настоящим, пытаясь заштопать прорехи собственной судьбы. Детские обиды, школьные драки, первая любовь — всё можно переиграть. Вопрос только: а нужно ли? И что из этого — та самая главная ошибка? Каждый поворот нити — это петля. А петли имеют свойство затягиваться.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Медные, сапожные, были солдатами. Эти, с широкими блестящими шляпками, под которыми скрывались обычные, маленькие, были офицерами. Большие, старые, кованые, трёхгранные, были генералами и маршалами. Покупать оловянных солдатиков было негде и не на что особо. В Калинине они стоили прилично. Разумнее было купить ботинки или куртку, это я прекрасно понимал уже тогда.

Дверь открыл легко. Думал, размокла, повело от старости. Но прошлое приняло меня легче, чем отпустило настоящее.

Когда был маленький, помню, боялся этой двери. На ней была мощная пружина, открыть получалось не всегда. Пару раз кусачая дверь ощутимо прихватывала за ногу или руку, было больно. Но этот опыт был полезным, наверное. Приучил проскакивать в любую щель, не дожидаясь, пока прищемит. Жаль, не везде получалось так. Сейчас же тяжелое полотно, с обеих сторон подбитое толстым войлоком и паклей под сухим, потрескавшимся кожзамом, распахнулось от лёгкого, казалось бы, усилия. Деревья стали ниже, Петля стал сильнее.

Кроме деревьев, ниже стал дом и снаружи, и внутри. Потолок только что не на макушке лежал, а под лагами-переводами приходил, уважительно склоняя голову. Будто приветствовал покинутое давным-давно прошлое. В котором не поменялось ровным счётом ничего.

В те годы, переезжая с места на место, принято было забирать с собой всё, что можно, оставляя только самую крупную мебель и печку. Поэтому оставленные дома, в которых мы, бывало, шарились с пацанами, вид собой являли горестный. Как Мамай прошёл, мама говорила. На полу какие-то ненужные пустяки, отброшенные в самый последний момент, и пережитки старины совсем уж глубокой: угольные утюги, дырявые чугуны, ухваты, вальки для стирки. И всё ржавое, старое, брошенное. То, чему не нашлось места ни в музее, ни в новой жизни тех, кто оставил старые дома.

Отцу, помнится, выделили жилплощадь с полной мебелировкой. Поэтому мы, уезжая, оставили и лари-сундуки, и столы-стулья, и кровати с панцирными сетками. Те, на которых так здорово было прыгать до самого потолка, играя в космонавта. Дом, казавшийся тогда таким огромным, сейчас как-то горько удивлял. Рукомойник по правой стене, за ним закут за печкой и сама белая громадина до самого потолка. Теперь оказавшаяся не громадиной, а всего лишь с меня ростом. Дальше кухня, где стоял стол, выкрашенный рыжей краской, и несколько шкафчиков на правой стене. За столом — окно, в котором луч фонаря выхватил доски, прибитые крест-накрест. От вида которых как-то неприятно потянуло за грудиной. Странно, снаружи доски казались чёрными от времени. Отсюда же они, подсвеченные мощными диодами, выглядели новыми, свежими, золотистыми. Наверное, обман зрения. Очередной.

Через простенок — комната родителей. На стенах, оклеенных обоями, светлые прямоугольники.