Современники (даже церковнослужители) упрекали Матвея Константиновского в том, что именно он посоветовал Гоголю сжечь второй том «Мертвых душ». Проповедник эти обвинения отрицал: «Неправда, и неправда… Гоголь имел обыкновение сжигать свои неудавшиеся произведения и потом снова восстановлять их в лучшем виде. Да едва ли у него был готов второй том: по крайней мере, я не видал его. Дело было так: Гоголь показал мне несколько разрозненных тетрадей… просил меня прочитать и высказать свое суждение. Я отказывался, говоря, что я не ценитель светских произведений, но он настоятельно просил, и я взял и прочел. Но в этих произведениях был не прежний Гоголь. Возвращая тетради, я воспротивился опубликованию некоторых из них. В одной или двух тетрадях был описан священник. Это был живой человек, которого всякий узнал бы, и прибавлены такие черты, которых… во мне нет… Я воспротивился опубликованию этих тетрадей, даже просил уничтожить. В другой из тетрадей были наброски… только наброски какого-то губернатора, каких не бывает. Я советовал не публиковать и эту тетрадь, сказавши, что осмеют за нее даже больше, чем за “Переписку с друзьями”…»
Всесожжение
Второй том «Мертвых душ», состоявший из одиннадцати глав, был закончен и переписан набело. Мысль о смерти не оставляла писателя. Он позвал к себе графа Толстого и просил его взять к себе рукопись, чтобы после его кончины отвезти ее митрополиту и просить его совета о том, что напечатать и чего не печатать. Граф не принял от него бумаг, опасаясь этим утвердить больного в мыслях о скорой кончине.
То, что произошло во вторник в ночь с 11-го на 12-е февраля, нам известно в пересказе Погодина и других близких знакомых Гоголя. Гоголь долго молился один в своей комнате. Ему было очень холодно, он даже позвал мальчика-слугу спросить, тепло ли в другой половине его покоев. Тот признался, что там «свежо».
– Дай мне плащ, пойдем, мне нужно там распорядиться.
И он пошел со свечой в руках, крестясь во всякой комнате, через которую проходил. Потом велел как можно тише, чтобы никого не разбудить, открыть печную трубу. Попросил слугу достать из шкафа портфель, из которого вынул связку тетрадей, перевязанных тесемкой, положил все в печь и поджег свечой. Мальчик, догадавшись, упал перед ним на колени:
– Барин! что это Вы? Перестаньте! – стал умолять он.
Даже слуги в доме знали о литературном труде Гоголя.
– Не твое дело, – ответил Николай Васильевич. – Молись!
Мальчик заплакал, но не стал противоречить барину.
Между тем огонь обжег углы плотно связанной рукописи и погас. Гоголь вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться огню, зажег опять и сел на стуле перед огнем, ожидая, пока все сгорит и истлеет.






