Так называлось небольшое – не шире 10 см – приспособление, напоминающее два составленных друг к другу гребня. В зубьях посередине просверливались дырочки, и нити основы – обычно ей служил шерстяной гарус – продевались через эти дырочки и между зубьями. Нити утка пронизывались между ними, образуя красивый узор. Это ткачество считалось очень простым, часто нитки продевали просто вручную, не используя деревянный уток, а результат обычно бывал хорош. Такими поясками сельские жители подпоясывали вышиванки, свитки[3], их дарили на память, в знак дружбы или нежных чувств.
Мальчик и смерть
Эмоциональное восприятие жизни у мальчика Гоголя было очень неровным: обычно он на все «глядел бесстрастными глазами», но потом какое-то яркое впечатление пробивало эту броню, причиняя ребенку почти физические страдания. Реакция мальчика на эту боль могла быть не вполне адекватной и даже злобной.
Образ кошки как воплощения злых сил часто встречается в творчестве Гоголя. Вот, например, отрывок из повести «Майская ночь, или Утопленница»: «Глядит: страшная черная кошка крадется к ней; шерсть на ней горит, и железные когти стучат по полу. В испуге вскочила она на лавку, – кошка за нею. Перепрыгнула на лежанку, – кошка и туда, и вдруг бросилась к ней на шею и душит ее. С криком оторвавши от себя, кинула ее на пол; опять крадется страшная кошка. Тоска ее взяла. На стене висела отцовская сабля. Схватила ее и бряк по полу – лапа с железными когтями отскочила, и кошка с визгом пропала в темном углу».
Основой для литературных фантазий послужил действительный и довольно жестокий эпизод из детства писателя. Уже взрослым человеком он как-то рассказал своей подруге, светской львице Александре Осиповне Смирновой-Россет, как в детстве утопил кошку.
«Было мне лет пять. Я сидел один в Васильевке. Отец и мать ушли. Оставалась со мною одна старуха няня, да и она куда-то отлучилась. Спускались сумерки. Я прижался к уголку дивана и среди полной тишины прислушивался к стуку длинного маятника старинных стенных часов. В ушах шумело, что-то надвигалось и уходило куда-то. Верите ли, – мне тогда уже казалось, что стук маятника был стуком времени, уходящего в вечность. Вдруг слабое мяуканье кошки нарушило тяготивший меня покой. Я видел, как она, мяукая, осторожно кралась ко мне. Я никогда не забуду, как она шла, потягиваясь, а мягкие лапы слабо постукивали о половицы когтями, и зеленые глаза искрились недобрым светом. Мне стало жутко. Я вскарабкался на диван и прижался к стене. «Киса, киса», – пробормотал я и, желая ободрить себя, соскочил и, схвативши кошку, легко отдавшуюся мне в руки, побежал в сад, где бросил ее в пруд и несколько раз, когда она старалась выплыть и выйти на берег, отталкивал ее шестом.






