– Мне плевать на ваши правила. Просто зашейте и будете жить, – сквозь зубы цежу я. Рана чертовски ноет, у меня нет времени церемониться с этим придурком.
– Вас ранили, предположительно ножом. Поверхностно, но....
– Я сказал, зашивайте.
Больше не говоря ни слова, он принимается обрабатывать и зашивать раны, периодически задавая глупые вопросы. Руки у него подрагивают. Конечно, под дулом пистолета, который я до сих пор держу у его головы, работать весьма напряжно. Но мне плевать. Моя задача потерпеть и поехать решать свои дела. Но повернув голову, вижу неожиданного гостя.
В щелях между жалюзи видно Эмму, которая так и пытается подглядеть, что здесь происходит. Вот любопытная. Как только она видит , что я заметил ее, в изумрудных глазах встал ужас. Меня это веселит.
Когда врач заканчивает с моими ранениями, я хватаю его за халат и тяну к себе.
– Если хоть слово кому-то скажешь. Я найду тебя и прикончу. Ты меня понял? – Шепчу я ему на ухо и, когда он судорожно кивает, как болванчик, отпускаю.
Поворачиваюсь и вижу, что котёнок всё ещё стоит у двери. Ну, какая прелесть. Надев толстовку, я выхожу из процедурной и натыкаюсь на неё.
Ростом она в районе 165-170, поэтому ей приходится задрать голову, чтобы посмотреть мне в глаза.
В этом городе тысячи лиц. И почти все они одинаковые. Пустые, жадные, злые. Но она другая. Не мягкая, нет.
Видно, что жизнь прошлась по ней тяжёлым ботинком. В этом мы похожи. В ней не было сломленности. Была трещина. Глубокая, как ущелье, но по краям её острые, не обточенные временем грани. Она не распалась. Она держалась. Этот контраст между усталостью и этой внутренней сталью был… гипнотизирующим. И я поймал себя на мысли, что хочу узнать о ней всё.
Она застыла и не может пошевелиться. Я чувствую, как работают шестерёнки у неё в голове, и адреналин струится по венам. Заправив выбившуюся прядь волос ей за ухо, я наклоняюсь и шепчу.
– Никому не рассказывай о моём секрете, Эмма.
И ухожу. Чёрт, почему у неё такие мягкие волосы? От неё пахло вишнёвым гелем и… чем-то ещё. Не страхом, не жалостью. Порохом и остывшим пеплом. Запах выгоревшей души, которая всё ещё тлеет где-то в глубине. Я нюхал горелую плоть, горелые дома. Но это… это было иначе. Это пахло внутренней войной, которая длится годами. Я вдыхал этот аромат, как нюхательную соль. Он был горьким, едким и… живым.
Самым живым запахом, что я встречал за долгое время.
Теперь мы будем видеться чаще. Это я знаю точно.
ГЛАВА 3. ЭММА
Что. Это. Было.
Этим вопросом я задаюсь на протяжении следующих часов. И он отказывается выходить из моей головы. Ни документы, ни бесконечные пациенты со своими болячками не могут отвлечь от мыслей о нём.
В карте пациента указано имя – Себастьян Андерсон. Стоит считать, что оно настоящее? Сомневаюсь. Лицо у него частично скрыто.






