ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Александр Самойлов был гением сосудистой хирургии, пока его собственное сердце не остановилось прямо во время операции. Но смерть стала лишь началом. Он очнулся в теле истощённого подростка, в мире, где небо скрыто ветвями исполинских деревьев, а медицина застряла на уровне суеверий и горьких отваров. Здесь нет стерильных боксов и анестезии, зато есть «Кодекс Алхимии» — таинственная система, раскрывающая истинную суть растений. Чтобы выжить в новом, неизвестном мире, ему придётся объединить знания современной медицины с магией трав, чтобы совершить невозможное. Или умереть, пытаясь.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Когда дверь открылась, он коротко поклонился мне, потом Рену.

Инспектор обвёл комнату взглядом медленно, как фотоаппарат с длинной выдержкой. Полки со склянками. Черепки с записями на стене. Угольная колонна в углу, три слоя ткани, два слоя угля, глиняный черепок-воронка. Горшок с плесенью Наро, накрытый мокрой тряпкой. Инструменты на крючках: костяная игла, каменный ступка-пестик, пипетка-дозатор из полого стебля.

— Это всё? — спросил он.

— Это всё, — ответил я.

Он кивнул. Обошёл стол, провёл пальцем по поверхности, посмотрел на палец. Чисто. Горт постарался. Потом Рен снял плащ, повесил на крюк у двери и сел на табуретку, скрестив руки на груди.

— Показывайте.

Я взял мешочек, развязал тесьму и выложил содержимое на стол. Зерно-катализатор в смоляной оболочке тёмно-коричневое, размером с горошину. Рядом поставил склянку с реагентом, запечатанную воском. И тонкую деревянную лопатку для помешивания.

— Индикатор Мора, — сказал я. — Полевой комплект. Принцип: микродоза субстанции в Зерне создаёт фон, на котором реагент меняет цвет при контакте с маркерами Кровяного Мора. Зелёный — чисто. Бордовый — однозначно заражение.

Я опустил Зерно в чашку с водой. Смоляная оболочка начала размягчаться — видел, как по поверхности пошли мельчайшие трещинки. Через тридцать секунд она распалась, и субстанция окрасила воду в едва заметный розовый.

Затем откупорил реагент и добавил три капли.

Вода стала зелёной. Чистой, прозрачной, как молодой лист на просвет.

— Колодезная вода, — сказал я. — Не заражена. Если бы в ней присутствовали маркеры Мора, цвет изменился бы на бордовый в течение десяти секунд.

Рен наклонился к чашке. Посмотрел на просвет, подняв к грибному фонарю на потолке. Понюхал. Поставил обратно. Потом, не спрашивая разрешения, взял со стола второе Зерно из мешочка, достал из нагрудного кармана тонкую иглу и вскрыл оболочку одним точным движением.

Зерно раскрылось, как орех. Смоляные половинки разошлись, обнажив внутреннюю поверхность с тонким слоем тёмной субстанции. Рен поднёс вскрытое Зерно к глазам, повернул, изучая структуру.

— Смола Виридис Максимус, — сказал он. — Однородная, без пузырей. Толщина оболочки миллиметр, может, полтора. Субстанция распределена равномерно, адгезия хорошая. — Он посмотрел на меня. — Кто подсказал использовать именно эту смолу?

— Ученик, — я кивнул в сторону Горта.

Рен повернулся к парню. Горт выдержал его взгляд, но побелел.

— Как тебя зовут? — спросил Рен.

— Горт.

— Почему смола, Горт?

Парень сглотнул. Потом ответил тем сосредоточенным тоном, которым повторял записи с черепков — ровно, по существу, без украшений:

— Воск расслаивался. Я видел, как наш плотник замазывает стены пастой на основе смолы, та не расслаивается.