— недовольно ответил митрополит.
— И не затягивай. Пусть с послами в Царьград отправятся. Да самых лучших выбери. Ясно ли?
— Все сделаю, — буркнул Иона. — Нынче же приступлю, помолясь.
— К слову о молитве. А что там приключилось с Афоном? — переключившись вновь на Акима, поинтересовался Василий Васильевич.
Ну посол и выдал им хорошо выверенную версию максимально реалистичного толка. Очень благоразумно разработанную Константином специально для внешней презентации. Тем более что во все детали мало кто был посвящен и если знал что-то важное, то фрагментарно. Исключая, пожалуй, Яниса. Но тот не выступал публичным представителем императора и предпочитал помалкивать.
Версия, которую начал озвучивать Аким, начиналась с того, что монахи Хиландара возгордились и выступили со слишком неуместным поучением к власти, которое султан принял на свой счет. И ограничил им публичные выступления своим фирманом.
Но на этом они не остановились.
И заявились к Мураду с требованием себе пожертвований, которые православные приходы по всей Османской империи собирали и пересылали патриарху. Но и тут им не повезло — султан ограничил их долей малой от тех сборов, определив почти все остальное себе в казну.
Монахи обиделись.
И вывесили анонимные воззвания, дабы миряне более не слушались правителей-иноверцев. Дескать, ежели подчиняться таким властям — спасения души не добыть.
Мурад с такой выходки расстроился и послал сына своего Мехмеда да с янычарами, дабы обыски учинять по монастырям. Тогда-то и выяснилось, что на Святой горе вели сложную игру. «Многовекторную», как ее назвал император. Через что в переписке монахов легко нашли бумаги, подходящие для признания их причастности к тому опасному воззванию. Вот наследник и конфисковал своим приказом, действуя от имени отца, все имущество Афона в Румелии. Да еще и ограничил всякое перемещение тех монахов и паломничество.
Хуже того, спустя некоторое время османы и сами, научившись у афонян, вывесили анонимные воззвания, в которых выступили в решительной и жесткой анти-монашеской критикой. Император же, хоть и осудил сие воззвание, но после попытки протоса раскачать население Константинополя на волнения, был вынужден вступить в дебаты с последним. И попущением небес все вышло совсем скверно для Афона, ибо монахов православных никто отродясь к таким диспутам не готовил…
Митрополит весь рассказ крестился и причитал. А местами и бледнел. И это было понятно. Ведь Афон выступал фактическим внешним центром легитимации и духовного наставления для московской епархии.
И давно уже. Чуть ли не с самого зарождения православия на Руси.
А теперь что делать?
Теперь как быть?
Нет, технически Святая гора все еще оставалась, да и монахов никто не вырезал.






