Мы разобрали снаряжение, забрали лопаты, погасили факелы. Последний раз я оглянулся на пещеру, на новый крест, на уходящую в темноту тропу.
— Завтра вернёмся, — сказал я. — Привезём доски, сделаем настоящий памятник.
На следующий день мы поднялись затемно, когда костёр догорел до красных углей, а на траве выступила такая обильная роса, что сапоги промокали насквозь за первые же десять шагов. Никто не завтракал — к горлу кусок не лез. Двинули к месту, которое уже успели назвать про себя Верещагинской могилой.
Доски мы заготовили с вечера, когда вернулись в лагерь. Ваня нарубил молодых лиственниц — ровных, смолистых, без сучков, — и мы обтесали их топорами при свете факелов. Работали молча, и только стук топоров разносился по реке, пугая уток на плёсах. К рассвету доски лежали готовые — гладкие с одной стороны, шершавые с другой, пахнущие свежей древесиной и надеждой на то, что мы делаем правильное дело.
Грива нёс самый тяжёлый крест. Не тот, вязанный из веток, который мы оставили вчера, а настоящий — из двух лиственничных брусьев, скреплённых вкось, с перекладиной, вытесанной так, что она плотно входила в паз. Я помогал ему, подхватив нижний конец, и мы шагали по вчерашней тропе медленно, осторожно, как похоронная процессия. Ваня шёл впереди, держа в руках мешок с гвоздями.
Река сегодня казалась другой. Вчера она шумела, перекатывалась через камни, жила своей древней, дикой жизнью. Сегодня — затихла. Вода стояла почти неподвижно, и только лёгкая рябь там, где течение встречалось с корягой, нарушала зеркальную гладь. Туман стелился по воде — белый, плотный, как простыня, — и скрывал противоположный берег. В этом тумане голоса звучали глухо, приглушённо, и даже шаги наших сапог казались не стуком по камням, а чьим-то далёким, едва различимым шёпотом.
— Тихо сегодня, — сказал Грива, когда мы остановились перевести дух у подножия подъёма.
— Тихо, — согласился Ваня. — Место знает, зачем мы идём.
Подъём на скалу занял вдвое больше времени, чем вчера. Доски были тяжёлыми, и каждый шаг требовал осторожности — один неверный удар сапога по мокрому камню, и мы полетели бы вниз, ломая кости и памятник. Я нёс задний конец креста, и плечо уже начинало ныть от непривычной тяжести. Грива кряхтел, но не жаловался. Ваня, как самый лёгкий и ловкий, забрался наверх первым, сбросил нам верёвку, и мы, ухватившись за неё, подтянули доски на плато.
Отсюда, с высоты, туман был ещё гуще. Река исчезла целиком, и казалось, что мы стоим на краю облака, в каком-то другом мире, где нет ни земли, ни неба, а только белая, молочная пустота. Но стоило опустить взгляд вниз, на луговину между соснами, как туман рассеивался, открывая вчерашнее место. Могила стояла нетронутой — холмик свежей земли, увенчанный вчерашним крестом из веток.






