ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман в стиле магического реализма написан колоритным поэтическим языком и повествует о реальном опыте автора, о происхождении рода и формировании своеобразного взгляда на прошлое. Здесь множество персонажей, объединённых между собой то родственными связями, то мистическими. Перед глазами возникают панорамы минувших времён, линии повествования переплетаются между собой, будто корни гигантского древа, и дают побеги в настоящем. Вера Надежда Жандр Роман в стиле магического реализма написан колоритным поэтическим языком и повествует о реальном опыте автора, о происхождении рода и формировании своеобразного взгляда на прошлое. Здесь множество персонажей, объединённых между собой то родственными связями, то мистическими. Перед глазами возникают панорамы минувших времён, линии повествования переплетаются между собой, будто корни гигантского древа, и дают побеги в настоящем. Надежда Жандр Вера Она вошла в скайп, позвонила, но на том конце тоннеля никто не ответил. Записала в ленте сообщений: «Мам, я начинаю, да? Ты как?» Она ждала сигналов от высших сил или от окружения, тем самым пытаясь снять с себя ответственность за мысли, чувства и за то, что воспоследует, будучи начертанным. Первое движение, как толчок, было похоже на вхождение в материю. Светлая серая масса перед глазами, лёгкая тошнота и заторможенность безвольных движений, даже обречённость какая-то во всём. Ещё не придя в себя, она стала записывать, вяло, так пишут автобиографию, резюме и прочее… о первом ударе раннего взр

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А ведь это она воспитала троих детей и нянчилась с внуками. Не без помощи сестры, конечно. И для меня стало ударом, когда я узнала, что строгая и неприступная бабушка Зина всю свою жизнь хранила под подушкой мой детский чепчик. Как я рыдала! Как я могла не чувствовать, не видеть в ней этой нежности! Дети долго бывают слепы. Иногда очень долго».

Вера ничем не была похожа на свою бабушку. Крупная, полная, с волосами неопределённого цвета и острым носом, она, однако, считала себя вполне привлекательной. Её кумиром была Вивьен Ли, и, стоя перед зеркалом, Вера часто поднимала брови, придавая своему лицу загадочное выражение. Ей это удавалось. Но в старом зеркале большого дубового шкафа отражались ещё две фигуры, одной из них была красавица-мама, актриса. Вера представляла себе, как она одевается, приводит в себя в порядок, но в этом не было никакого шарма. Подходя к зеркалу, мама уже несла в себе какую-то роль, и её отношение к собственному лицу и процессу одевания было не то чтобы прозаичным, но функциональным. Даже в гримёрной, перед спектаклем, она неудовлетворённо оглядывала себя: нужно было как можно скорее начать соответствовать тому персонажу, которым она являлась. «Маскировочный грим… обмундирование… шлем», – каждый раз говорила Вера, будь то Марина Мнишек или Жанна Д`Арк, и мама смеялась своим заразительным цветочным смехом, ибо вся она была, как диковинный нездешний цветок.

Другое дело – бабушка. Она долго смотрела на своё отражение в том же самом зеркале, вглядываясь не просто в себя, а куда-то вдаль. Затем лебяжьим движением надевала комбинацию и чувствовала, как текучая ткань струится по телу. Осторожно, с мыска, натягивала всегда непрозрачные чулки и закрепляла их пажиками: не было ни одной складочки. Открывала скрипучую дверцу шифоньера и доставала платье. Она никогда не выбирала, что сегодня надеть, она заранее это знала. Тряхнув волосами, начинала их долго и задумчиво расчёсывать частым гребнем из китового уса, потом завязывала их в большой узел на затылке и всё так же смотрела вдаль. Последние штрихи: неизменный черепаховый гребень в волосах слева, немного белой пудры, помада цвета тёмного цикламена, и маленькие японские кружочки бровей, придающие лицу удивлённое детское выражение.

А отец Зинаиды, Пётр Алексеевич, был личностью незаурядной, на Урале его до сих пор вспоминают, хоть прошло уже столько лет, внуки и правнуки тех людей, с которыми он общался, называют легендой. Это был великан и добрейшей души человек, большой шутник и любитель охотничьих историй в стиле Мюнхгаузена. С хитрым прищуром он рассказывал, как ходили соседские мужики на медведя, но не могли спокойно сидеть в засаде, всё бегали в кусты то ли со страху, то ли оттого, что с кашей лягушек поели.