Но почему же перо мне изменило? Почему святой стыд не позволил мне написать выдержанную в лучших традициях повесть и вместо того, чтобы прясть нить повествования из высших сфер души и сердца, я вытянул ее из нижних конечностей, вставил в текст каких-то лягушек, ноги, получилась незрелая, невыбродившая смесь, и мне только и оставалось, что голосом, манерой, тоном, холодным и сдержанным, показать, что вот, мол, я хочу покончить с этой незрелостью? Почему, как бы наперекор собственным намерениям, я назвал книгу „Дневником периода созревания“?…»
Первый акт творческой агрессии Гомбровича – агрессии по отношению к самому себе, когда жизнь, взламывая условности литературной формы, во всей своей непричесанности и угловатости перетекает в творчество и соединяется с ним в новом качестве, и агрессии по отношению к миру, который яростно сопротивляется определению и отображению, выбивает из рук скальпель познания, – постарались не заметить или представить, как и предполагал Гомбрович, игрой незрелого ума. Общество, уподобившись трем индуистским обезьянам, защищалось от шока. Тадеуш Бреза, крупный польский писатель, который в молодости был членом кружка Гомбровича, утверждал, что в польский период жизни «Гомбер» еще не обрел «своего стиля Сократа XX века… Сократа, который всем и всему подставляет диалектическую ножку». Бреза считал, что Гомбрович тогда только готовился к прыжку. Возможно, как философ Гомбрович полностью раскрылся действительно после отъезда из Польши, но, опубликовав свою первую книгу, он совершил такой прыжок и сделал такой выбор, на который редко решается самый отважный человек.
Он уже состоялся и как писатель, и как личность. Это хорошо понял известный польский писатель Казимеж Брандыс, который в посвященном Гомбровичу номере французского журнала «Эрн» писал: «Легенда о Гомбровиче, известная всем, кто хотя бы немного знаком с атмосферой польских литературных кругов, имеет, очевидно, более глубокие корни вне его творчества. Как ее определить? Я думаю, следует обратиться к великим понятиям человеческого достоинства и не бояться таких высоких слов, как „сила духа“, „стойкость“ и „отвага“. Если он первыми же написанными фразами бросает вызов, если он в состоянии ответить на собственный вызов и взять на себя все последствия, если сполна расплачивается за свое творчество, без оглядки и компромисса, это очень много, и не только для нашей эпохи».
В 30-е годы материальное положение Гомбровича ухудшилось, он не мог больше рассчитывать на помощь семьи. В 1933 году после долгой и тяжелой болезни умер его отец. У старших братьев были свои семьи, и Витольд до последней минуты ухаживал за отцом, как подобает в таких обстоятельствах мужчине и сыну.






