ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Майским утром 1501 года по Флорентийской дороге, ведущей в Город Городов, ехал всадник… Представьте себе Дон Кихота в возрасте двадцати четырех лет, Дон Кихота без доспехов, без лат и набедренников, камзол его не раз штопался, а на замшевых сапогах кое-где виднеются заплаты. Но выглядит всадник горделиво: тонкие усики, закрученные вверх, живые глаза и выражение простодушной веселости, лучившейся на лице, – неотъемлемые признаки, по которым можно сразу определить гасконца или парижанина, родители которого были родом из Гаскони. Достойный земляк героев Дюма, бесстрашный шевалье де Рагастен, прибывает в Рим, солнечный город, скованный ледяным, почти мистическим ужасом. Здесь царят три идола, три кита власти – деспотизм, жестокость и хитрость. За первое отвечает Родриго, вторым славен Чезаре, а третье – удел Лукреции. Все они из рода Борджиа. Их время – одна из самых страшных и ярких страниц итальянской истории. Это эпоха огня и меча во имя будущего государства, это эпоха гениальных ученых, художников и философов, это эпоха Возрождения. Роман Мишеля Зевако «Борджиа» публикуется на русском языке впервые.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сын Родриго куда больше его самого воплощал Жестокость, а дочь – Хитрость. Сына звали Чезаре, дочь – Лукрецией.

Стоял май 1501 года, заря шестнадцатого столетия. В тот день солнце взошло в сияющем небе. Утро было лучезарным. Безграничная радость пропитала воздух.

Но Рим оставался закованным в лед, потому что священники правили на земле. Однако небольшая кучка любопытных простолюдинов собралась перед главными воротами замка Святого Ангела, крепости, находившейся рядом с Ватиканом, ощетинившейся своими ненавистными башенками. Босоногие, в лохмотьях, в грязных колпаках, они с почтительным восхищением наблюдали за группой молодых господ, которые красовались на площади, громко переговариваясь, раскатисто смеясь и роняя презрительные взгляды в толпу, издалека рассматривавшую их с завистью.

Эти всадники, в накидках из бархата и шелка поверх тонких кирас, проглядывавших иногда из-под шитых золотом развевающихся плащей, съехались на своих прекрасных лошадях к главному входу в замок… Внезапно огромная створка ворот открылась.

Все замолчали, обнажив головы. В воротах показался одетый в черный бархат человек с загорелым лицом, восседавший на великолепном черном жеребце. Он приблизился к молодым господам, выстроившимся в одну линию для приветствия. Человек в черном рассеянно посмотрел на город, который от этого взгляда стал, казалось, еще молчаливей, как будто охваченный новой тревогой. Потом голова всадника упала на грудь, и всадник прошептал несколько никому непонятных слов:

– Эта любовь сжигает меня… Примавера!.. Примавера!… Зачем я тебя встретил?..

Потом он махнул рукой всадникам, и маленький отряд со смехом направился к одним из городских ворот, а в толпе согбенных простолюдинов прошелестели тихие слова, глухо повторявшиеся злобными и боязливыми устами:

– Сын папы!.. Его высокопреосвященство Чезаре Борджиа!..

В то же самое майское утро, в семи лье

[2]

Лье – старинная французская мера длины; ее значение в метрической системе отличалось в различных областях Франции. В XIX веке обычно принималась упрощенная система пересчета: одно лье = 4 км. В большинстве средневековых итальянских государств для измерения больших расстояний применялась римская миля.

от Рима, по Флорентийской дороге, ехал медленным шагом на пегой лошадке молодой всадник, который направлялся, вне всякого сомнения, в Город Городов. На вид ему было двадцать четыре года. Одет он был в поношенное, обветшавшее дорожное платье. Камзол его не раз штопался, а на замшевых сапогах кое-где виднелись заплаты. Но выглядел всадник горделиво: длинные волосы падали на плечи природными кудрями, тонкие усики были закручены кверху, стройная талия, широкая грудь, живые глаза, а прежде всего – выражение простодушной веселости, лучившейся на лице.