Чуть поколебавшись, она схватила плющ и выбежала из комнаты.
* * *
— Говорю вам, не знаю я, где она, — сказал Уилт. — Наверное, вы могли бы найти ее в списке пропавших лиц. Из сферы реальности она переместилась в сферу абстракции.
— Что, черт возьми, ты имеешь в виду? — спросил инспектор, протягивая руку за чашкой кофе. Было уже воскресенье, одиннадцать часов утра, но Флинт стоял на своем. Оставалось двадцать четыре часа, чтобы добиться правды.
— Я всегда предупреждал ее, что трансцедентальная медитация таит опасности, — сказал Уилт, пребывая в смутном состоянии между сном и бодрствованием. — Но она продолжала.
— Что продолжала?
— Трансцедентально медитировать. В позе лотос. Может, на этот раз она зашла слишком далеко. Возможно, произошла метаморфоза.
— Мета что? — подозрительно спросил инспектор.
— Превратилась каким-то чудесным способом во что-то другое.
— Уилт, ради всего святого, если ты опять про этот свиной паштет…
— Я имел в виду что-то духовное, прекрасное, инспектор.
— Сильно сомневаюсь.
— Да вы сами подумайте. Вот я сижу здесь с вами, в этой комнате, и все это проистекает от моих прогулок с собакой и мрачных мыслей об убийстве своей жены. В результате пустых мечтаний я приобрел репутацию убийцы, не совершив никакого убийства. Кто возьмется утверждать, что Ева, чьи мысли были однообразно прекрасны, не заработала равнозначно прекрасного вознаграждения? Как вы любите говорить, инспектор, что посеешь, то и пожнешь.
— Я уповаю на это, Уилт, — сказал инспектор.
— Да, но где же она? — спросил Уилт. — Объясните мне. Тут нужны не просто предположения, а…
— Мне тебе объяснить? — заорал инспектор, опрокинув чашку с кофе. — Это ты знаешь, в какую дыру ты ее засунул, в какой смеситель для цемента или инсинератор.
— Я говорил метафорически… то есть риторически, — сказал Уилт. — Пытался представить, во что бы превратилась Ева, если бы ее мысли, какие ни есть, стали реальностью. Я в душе мечтал стать безжалостным человеком действия, решительным, плюющим на мораль и угрызения совести, Гамлетом, превратившимся в Генриха Пятого, только без той патриотической страсти, которая заставляет предполагать, что он бы не одобрил Общий рынок, Цезарем…
С инспектора Флинта было довольно.
— Уилт, — прорычал он, — плевать я хотел на то, кем ты собирался стать. Мне нужно знать, что случилось с твоей женой.
— Я как раз собирался об этом сказать, — заметил Уилт. — Сначала надо разобраться, что я за человек.
— Я знаю, что ты за человек, Уилт. Проклятый болтун, жонглирующий словами, шибанутый убийца логики, лингвистический Гудини[18], энциклопедия никому не нужных сведений… — На этом метафоры у инспектора Флинта кончились.
* * *
— Блестяще, инспектор, просто блестяще. Сам бы лучше не сказал. Убийца логики, увы, не своей жены.






