Она была особа положительная, с трезвым, ясным умом. По крайней мере считала себя такой. Еще в колледже она постигла искусство дурачить учителей и стала пренебрежительно относиться не только к ним, но и к матери. Отца она почитала несколько больше, но два года назад узнала, что у него есть любовница, и потеряла всякое уважение к нему.
В ту пору, когда половодье левых идей захлестнуло почти всю мыслящую молодежь страны (Канно был одним из представителей этой молодежи), Тацуэ, подобно нырку, спокойно ушла под воду и в конечном счете даже крылышек себе не замочила. К тому времени, когда Тацуэ была на старших курсах своего колледжа, наводнение, достигшее высшего предела в 1931 году, уже шло на убыль; Студенческое движение тех лет, глубоко материалистическое в своей основе, вместе с тем было одухотворено благороднейшими идеалами. Но когда бурные волны его схлынули, на обнажившейся земле остались обломки могучих деревьев, унесенных течением. И Тацуэ, как и многим другим, достались только эти обломки. Из всего богатства идей она твердо усвоила одну: мир материален. И отсюда сделала для себя вывод: значит, нужно быть материалисткой и... на первый план ставить свое собственное материальное благополучие. Она стала еще более эгоистичной, дерзкой и бесстрашной. Она жила без мечты, без фантазии, без увлечений, без веры. Во всяком случае, для нее не существовали синтоистские и буддийские божества, к стопам которых ее мать в свою девичью пору припадала с молитвой в трудную минуту, хотя и в те годы древние верования даже для матери уже утратили свою первоначальную силу и следы их сохранялись лишь во внешней обрядности и почитании священных кумиров. Для Тацуэ уже давно боги превратились в устаревшие абстрактные понятия... Одним словом, она не ведала ни святыни, ни страха. Впрочем, нельзя сказать, что она вообще ничего не боялась. Две опасности все-таки пугали ее. Во-первых, бедность, и она открыто в этом признавалась; во-вторых, она боялась утратить красоту. Поэтому ей никогда и в голову не приходило порвать с родителями, хотя иной раз негодование против них переходило у нее в ненависть. Уйти из дому и начать самостоятельную жизнь, трудиться — это было не для нее. «Трудиться» — от этого слова, ставшего модным в устах многих молодых девушек, ее бросало в дрожь. Она принадлежала к тем, кто живет за счет жестокой эксплуатации других, и великолепно знала, в какой нищете и в каком унижении прозябают эксплуатируемые. Трудиться! Одним это действительно необходимо, чтобы прокормить себя, а для других это лишь предлог, просто им хочется уйти из дому и жить по своему усмотрению. Но ведь она-то не принадлежит ни к тем, ни к другим.






