Роскошь требует жесткой экономии.
Довольный своим парадоксом, а он вообще любил парадоксы, Таруми, запрокинув голову, снова громко расхохотался. Во всяком случае, принялся он объяснять, это ему хорошо известно как бывшему финансовому советнику, да и сейчас он не совсем далек от этих дел,— японские аристократы и даже финансовые тузы не могут позволить себе швыряться деньгами.
— Мы в этом отношении отличаемся от западных стран. У нас другой уровень жизни, другие потребности. Расчеты левых, да и некоторых правых потому-то и терпят провал, что они забывают об этой разнице. За границей одно, а в Японии другое. Разумеется, есть много причин, в силу которых никакое экстремистское движение не может рассчитывать у нас на успех. Но главная причина заключается, пожалуй, в том, что лидеры оппозиции не понимают реальной обстановки, не знают противника, которому они бросают вызов.
С тех пор как Дзюта Таруми стал депутатом парламента, он мнил себя убежденным сторонником парламентаризма. Он считался одним из лучших ораторов верхней палаты и сейчас с удовольствием вспоминал о шумном успехе, который имела его речь на только что закончившейся чрезвычайной сессии парламента. Ее-то он, по-видимому, и цитировал, читая наставления Сёдзо Канно.
Продолжая разглагольствовать, он велел жене подать сигары. Кимико открыла стоявший в углу сандаловый шкафчик и достала небольшой ящик дорогих гаванских сигар. Угощая гостя и обрезая свою сигару с видом священнодействующего жреца, Таруми, не умолкая, развивал свои Идеи. Когда он садился на своего конька, никто другой уже не мог и словечка вставить. Зная это, Канно до самого ухода так больше рта и не раскрывал. «Впрочем,— думал он про себя,— оно и к лучшему. Нелепо было бы ввязываться сейчас в дискуссию. Хорошо, что можно молчать».
Канно медленно шел по крутому спуску, застроенному особняками и обсаженному шпалерами фруктовых деревьев. Свет фонарей, горевших на каждом доме, падал недалеко от дверей, и улица была погружена в полумрак. Проходя вдоль великолепных живых изгородей и каменных оград, он вспоминал свой разговор с Таруми. И вдруг сердце у него сжалось от страшной мысли: «Радоваться, что ты волен молчать,— ведь это почти то же самое, что радоваться свободе в любую минуту покончить с собой! Велика ли тут разница? В одном случае ты волен молчать долго, в другом — замолчать навеки! Быть может, человек, покупающий ценой молчания возможность кое-как прозябать, тоже самоубийца, лишь с той разницей, что он еще дышит». Прислушиваясь к своим шагам, гулко раздававшимся в тишине безлюдной улицы, Канно твердил про себя цифру, которую несколько дней назад приводили газеты. Оказывается, десятки тысяч левых студентов покаялись. Он, Канно, тоже входил в их число. Все они теперь молчат.






