Так что технология производства големов – единственная вещь, которую мир унаследует от гения Франка Штайнера.
Големов? Послушных кукол? Дьявол!
– Их еще тридцать! – на лице Луцио проступило недоумение, и Юрген пояснил: – Гомункулов, искусственно созданных девушек, способных, как и керляйн Хаутеволле, влиять на окружающих их людей.
– Мы знаем. Среди вещей профессора был дневник, в котором он подробно расписывал, как и откуда получал материал, цикл выращивания гомункулов в подвалах Копперфалена, программу обучения в обители. Есть контакты организаторов беспорядков и отзывы о них же, надо заметить, весьма нелестные. Все это послужит отличными доказательствами в суде. К сожалению, – закончил Луцио с хитрой улыбкой, – повторить эксперимент профессора вряд ли удастся. Страницы, где идут технические заметки, случайно оказались безнадежно испорчены.
Детектив-инспектор, крякнув, поднялся.
– Что-то я разболтался. Через две недели жду тебя на службе, а пока пользуйся возможностью и отдыхай.
– А как же полсуток – и снова в строю? – вымученно напомнил Юрген: хотелось надеяться, Луцио завернул это не для красного словца. Болеть легче, когда знаешь: нужно чуть-чуть перетерпеть и почувствуешь себя лучше.
– Хенрик велел передать, чтобы ты пока не являлся пред его начальственные очи. Во избежание, так сказать. – Юрген собрался возмутиться, что в этот раз он точно не виноват, но Луцио не закончил. – Да и мы пока не знаем, насколько длительный эффект имеет влияние керляйн Хаутеволле и иных, созданных по ее образу и подобию особ. – Стажер поморщился, и Луцио хмыкнул. – Так что обижайся не обижайся, а вы с керр Румом – наши подопытные кролики.
Обер-детектив снова потянулся за портсигаром, но курить не стал, а просто перепрятал его поближе, в боковой карман.
– Все! Бывай!
После ухода керр Гробера в палату заглянула сестра милосердия, одутловатая женщина с серым от усталости лицом и затуманенным взглядом: в госпитале всегда хватало работы и не хватало персонала.
Сестра поинтересовалась, не нужно ли чего, и, получив отрицательный ответ, удалилась, обещав навестить позже. Голема она как будто и не заметила.
Сразу уснуть Юрген не смог.
Мышцы и суставы продолжали нещадно ныть. Озноб сменялся жаром, и наоборот. Постепенно эффект от выстрела ослабевал, или же Юрген свыкся, но боль уже не вызывала зубовный скрежет, и он провалился в странное забытье на грани сна и яви.
Время застыло стеклом. Стажер открывал глаза, каждый раз возвращаясь из темноты в прохладные, голубоватые из-за уличных фонарей сумерки палаты. А затем налившиеся свинцом веки слипались снова, даря еще несколько минут (часов?) дремоты.
Лаяла собака. Ходили по коридору. Шуршал снег по стеклу.






