Глаза его были открыты, веки сковало морозом. На ум Страффорду пришла та самая сипуха, вылетевшая из снежной мглы той ночью на дороге, её плоское белое лицо и широко распростёртые крылья – а также, конечно, глаза.
Эпилог. Лето, 1967
Сперва, увидев, как она идёт через вестибюль отеля, он её не узнал.
С тех пор, как он видел её в последний раз, прошло – сколько? – десять с лишним лет. На ней было летнее платье в цветочек, которое ей не шло. Оно было слишком коротко и
слишком сильно открывало её слегка изогнутые ноги. Она выпрямила волосы. Они свисали от центральной линии пробора, бросающейся в глаза своей белизной, по обе стороны лица и завивались на кончиках – кажется, такой вид причёски назывался «боб-каре»; но Стаффорд не был в этом уверен. Обута она была в сандалии блестящего оттенка электрик, зашнурованные до середины икр. Древняя Греция находилась в то время на самом пике моды. Через плечо у неё висела большая холщовая сумка, а в волосы были воткнуты огромные солнцезащитные очки в чёрной оправе, как у какой-нибудь кинозвезды.
Он узнал её по походке – по-военному тяжеловатой, переваливающейся поступи, как у отца, только более грациозной.
Первым его порывом было спрятаться за пальмой в горшке, которая стояла сбоку от центральной вращающейся двери. Что ей сказать? Что им обоим сказать друг другу? Впрочем, как было бы нелепо, заметь она, как он, ссутулившись, притаился за растением! Он заколебался, а потом стало слишком поздно. Она увидела его и остановилась.
Вот уже добрых полчаса он бесцельно слонялся по отелю, не находя себе места. В баре «Подкова» было шумно от крикливой перепалки политиков, а атмосфера светской меланхолии, царящая в холле, совершенно не располагала к уюту. Он заказал столик для ужина в одиночестве. Однако было ещё рано, ресторан пустовал, и не хотелось думать о том, что он сидит там один среди всего этого стекла, серебра и накрахмаленных скатертей.
Ранний летний вечер за окном сиял дымчато-золотым солнечным светом, а от деревьев через дорогу, из-за чугунной ограды сквера Сент-Стивенс-Грин, доносился свист чёрных дроздов. Мягкая прелесть света, страстное щебетание птиц, суетливое снование гостей, запах сигарного дыма и женских духов – всё это только вгоняло его в тоску. Он подумывал отменить столик и пойти домой, но не смог смириться с ожидающим дома чувством запустения и перспективой отужинать тостами с сардинами. И вот, засунув руки в карманы брюк, он вяло бродил туда-сюда, из холла в бар, из бара в ресторан, где по-прежнему не было занято ни одного столика, пока не увидел её – и тогда прошлое стремительно бросилось вперёд и встало у него на пути.






