ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

«Дикая собака» – дебютный роман финского писателя Пекки Юнтти о поиске молодым человеком своего истинного предназначения. Девятнадцатилетний Саму вопреки желанию своего отца покидает Пекка Юнтти Дикая собака Роман Pekka Juntti Villikoira * * * Copyright © Pekka Juntti (2022) © Б. Высоцкая, перевод на русский язык, 2024 . ТОО «Издательство „Фолиант“», 2024 * * * Сайми, Эелису и Юхо посвящается – без вас не было бы ничего Ощущаешь запах смолы, помета глухарки в покинутой ямке под снегом, едкий запах сохатого, выполняющего свое дело в питомнике. Чувствуешь градинки пальцами ног, цепкую хватку голода, леденящий воздух в ноздрях. Видишь падающие тени лесных исполинов, космы бородатого лишайника в заповеднике, темные пики гор, согнутый пургой березняк – как белые ребра задранного оленя-самца, и залитую лунным светом поляну, по глади которой скользит тень лисицы. Слышишь призывную трель мохноногого сыча, щебетанье беспечно скачущих синиц, прыжок летящей в ельнике куницы, просыпающийся в кронах ветер и собственное дыхание, монотонное шуршание своих шагов по снегу – шагов родом из вечности, уходящих одновременно в никуда и пронизывающих все. Бежишь сквозь ледяные покровы, через холмы, следуешь по замерзшему руслу ручья, на дне которого затаились окуни и хариусы. Шаги раздаются вновь и вновь, проходят сквозь века, становятся их частью, сливаются с белым пространством. Исчезаешь. I Где высятся ясные волшебные горы Скандинавии и розы кругом, Тенгелиё струит свои быстрые воды. Джеймс Томсон. «Четыре времени года» [1] Самуэль День третий Родился я трижды, но на этом все и кончится. В этих углах блуждает смерть. Появился на свет девятнадцать лет четыре месяца семь дней и шестнадцать часов назад. Перелистал назад книгу жизни, было время. Ворвался в этот мир среди ярких огней центральной больницы, с овальной головой, покрытой кровью и плацентой, хотя отец всегда говорил, что парни Сом

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Говорят, они задерживаются здесь надолго, потому что очень любят эту землю, но они любят смерть.

Сентябрь 2008

Мать отварила картофель и приготовила соус из свинины. На столе, как обычно, консервированная свекла, соленые огурцы, ржаной хлеб и – вечный вторник. Я чистил картошку, переживая и пытаясь упорядочить свою речь в голове. Отец положил себе соуса, передал матери, она полила им мелко нарезанную картошку и протянула черпак мне. Я заглянул в котелок и выдавил из себя слова.

– Я уволился. – Прозвучало так, словно это случилось только сегодня. – Уеду на север, – добавил я, и могло показаться, что отъезд произойдет когда-нибудь в будущем. На самом деле я скрывал эту новость уже несколько месяцев – с тех пор как отец встретил меня на вокзале, с гордостью сказав, что именно отсюда капрал Сомернива

начнет маршировать в гражданскую жизнь.

Хоть я и ненавидел армейские будни, предписания и ущербного курсанта-офицера нашей команды так, что после нескольких месяцев готов был уйти, дорога от станции домой сдавила меня больше, чем вся военная служба. Этот непроходимый кустарник по обочинам дороги, иссохшие луга, заурядные дворы скучных людей, с обязательной лужайкой, изрядно пострадавшей зимой, и автомобильным навесом, под которым обычно две машины: одна более новая и дорогая, другая подешевле и поменьше. На дешевой жена ездит по магазинам и в тренажерный зал, когда хозяин на более дорогой уезжает в шахту на работу в вечернюю смену.

Больше всего меня напрягал отец – все, что с ним связано. То, как он, встретив меня на вокзале, сел в автомобиль, закрыл дверь, решительно сказал

ну так

, как бы знаменуя начало разумного разговора, а затем молчал всю дорогу. Долгое молчание было нарушено только дома – словами без всякого содержания:

– Сын Кемппайнена перешел во вторую смену.

Что мне делать с этой информацией? Это не мое дело, я не вписываюсь в это окружение. Понял, что, если останусь, исчезну как личность. Решил накопить летом денег и уехать.

Теперь лето прошло.

Сидел, уставившись в тарелку на светло-коричневый соус, в котором плавали кусочки мяса, на глянцевую от жира картошку с кроваво-красными блестками толченой брусники, не поднимая глаз, предугадывал выражения лиц матери и отца. Они смотрели на меня непрерывно, с открытыми ртами, как у мертвых окуней. Мать теребила рукав рукой, отец приглаживал волосы, чего не наблюдалось уже давно. Он сказал

вот те на

, встал так резко, что ножка стула заскрежетала по деревянному полу, прошел в гостиную и умолк в своем кресле до конца вечера.

Мать продолжала есть. Я быстро взглянул на нее исподтишка. Ей удалось взять себя в руки и скрыть свои чувства, сохранив обычное выражение лица. Лицо было каменной маской, стеной, сквозь которую ничто не могло просочиться, кроме прожитых лет.