Привстав на цыпочки, и вытягивая шею, Порфирий попытался все-таки высмотреть, что же там в яме. В это время солнце, впервые за этот серый день выглянуло из-за туч. Сколько раз потом, Порфирий вспоминал это. Солнце пробилось, и все вокруг мгновенно посветлело. Снег заиграл и заискрился. Даже стало как будто теплее. И солнечный луч коснулся того, что было в яме.
Порфирий чуть не задохнулся. Сердце прыгнуло и, на миг, остановилось. В серости облачного дня, было незаметно, что в яме что-то есть, но сейчас, когда туда упал солнечный луч, оно зажглось так, как будто там, в яме, тоже загорелось маленькое солнце. Порфирий даже глаза прикрыл. Золото! Сердце опять заработало. Забилось так, словно хотело выпрыгнуть. Порфирий ни капли не сомневался, что это именно золото. Он сразу понял это. Да и как было не понять, он насмотрелся на презренный металл. И сам как-то находил малый «таракан» – небольшой самородок по местному. В ручье на охоте так же блеснуло. Только не таким огнем, а малой искрой. Да и на окладе в соборе, в Санкт-Петербурге, в бытность солдатской службы, он много раз видел такое.
«Да, что же это делается?! Сколько же его там?» Если только верхушка полыхает таким огнем. Независимо от его воли, охотник мгновенно стал прикидывать, сколько он сможет выгадать от его продажи. «Да я что – с ума сошел? Нет, продавать весь сразу нельзя. Надо понемногу, по кусочку». Порфирий прикусил губу и чуть не застонал – до него дошло, что он начал делить чужое богатство. Он опять сполз по стволу. Теперь уже не чтобы спрятаться, а потому что обессилел. «Как же так? Почему в мире все так несправедливо?» Он всю жизнь рвал жилы, работал не покладая рук, а все равно беден, как церковная мышь. А этот – никогда, наверное, и не вспотел по-настоящему. Всю жизнь вино пропил, а теперь будет жизнью наслаждаться в хоромах, да с красными девками.
Порфирий не замечал, что его мысли неправильные, не правдивые. Он работал, и получал за это, то, что заслужил. Ведь если по-честному, он был самым богатым в деревне. И дом справный,
полная чаша; и хозяйство хоть куда – лошади, коровы, овцы и птица всякая; и пьет он не какой-нибудь отвар, нет, пьет настоящий китайский чай. А по праздникам или с устатку, пьет не дрянную сивуху, а «казенную» водочку, запечатанную сургучом.
Но ничего из этого не пришло ему в голову. Его сейчас душила обида – почему не ему? Ведь кто, как не он это заслужил. Порфирию вдруг показалось, что от жалости к себе, у него повлажнели глаза. Он мгновенно вскинулся и отрезвел. Зло встряхнулся. «Я что? Что это? Как баба. Еще бы заплакал». Он терпеть не мог плачущих мужиков. Даже пьяных. Не можешь справиться с жизнью, иди юбку одень.
Он выпрямился, глубоко вздохнул и вдруг понял, что Василий сегодня отсюда не уйдет. И принял это мгновенно и безоговорочно.






