В Ялте подолгу живет один, тоскует, болеет, молчит. По-детски подчинен Ольге Леонардовне в мелком обиходе жизни, все устраивает по ее распоряжениям из Москвы. Но самое для него важное – когда можно к ней, в эту Москву. Хотя сил уже нет. И он же жену утешает: «Ты, родная, пишешь, что совесть тебя мучит, что ты живешь не со мной в Ялте, а в Москве. Ну как же быть, голубчик? Ты рассуди, как следует: если бы ты жила со
мной в Ялте всю зиму, то жизнь твоя была бы испорчена и я чувствовал бы угрызения совести…»
И далее с надеждой на скорый приход весны и тепла. «В марте опять заживем и опять не будем чувствовать теперешнего одиночества. Успокойся, родная моя, не волнуйся, а жди и уповай. Уповай и больше ничего». Хочется ему и в Италию. «Нам с тобой осталось немного пожить, молодость пройдет через 2–3 года (если только ее можно еще назвать молодостью)» – это написано в январе 1903 года: не только «молодости», а самой жизни оставалось полтора года.
Ольга Леонардовна считала, что характер у него отличный. Он с этим не согласен. «Ты пишешь, что завидуешь моему характеру. Должен сказать тебе, что от природы характер у меня резкий, я вспыльчив, и пр., пр., но я привык себя сдерживать» – вот признание интересное, для мало знающих Чехова и неожиданное, для того, кто внимательно всматривается в жизнь его, – неудивляющее. Как-никак был он сыном Павла Егорыча, и у него дед – крепостной. Это с одной стороны. С другой – за недолгую жизнь он немало над собою потрудился, как трудился и над писанием своим, как трудился в Мелихове над садом, как трудился и боролся с невежеством, болезнями, эпидемиями.
Жизнь сердца именно теперь, на закате, может быть, и особенно обострена. Как бы ни старалась, как бы временами ни казнилась Ольга Леонардовна, все-таки не могла изменить соотношения: она молодая, здоровая, обаятельная – Антон Павлович, при всей своей славе, – полуинвалид. «Ты калека», – откровенно сказал ему профессор Остроумов при последнем врачебном осмотре.
Пьесу «Вишневый сад» Чехов писал трудно, почти мучительно, весной 1903 года, когда цветущие вишневые ветки ломились в отворенное окно. Так представлялось ему. Потом стало прирастать и другое, выросло воистину прощальное произведение. Кончалась жизнь Антона Павловича, кончалась огромная полоса в жизни России, все было на пороге нового. Какое будет это новое, никто тогда не предвидел, но что прежнее – барски-интеллигентское, бестолковое, беззаботное и создавшее все же русский XIX век – подходило к концу, это многие чувствовали. Чехов тоже. И свой конец чувствовал.
Сам он к вишневым садам не принадлежал, но воздухом их надышался еще во времена Бабкина и Киселевых.






