– Ты готов, чтобы тебя считали слабаком, лишь бы только не создавать нормальную семью?
Раздосадованно пыхтя, он убрался из дома, нарочно топая и хлопая всеми дверьми.
– Меня и так считают слабаком, – сказал я в пустоту, когда в комнате никого не осталось. – Независимо от того, что делаю или не делаю.
Откровенно признаться, панически пугала сама идея видеть свое продолжение в ком-то. Не в чем-то, но в ком-то. Потерять контроль над тем, кто вырастет из потомков. Потерять контроль над собственной жизнью. Оно, мое желание, с годами лишь укреплялось, не приносило сожаления, не заставляло передумать. Диким казалось видеть собственные черты в другом человеке, я жадничал делиться своим мастерством. Да и что человеческого было во мне? Родившись бастардом, монастырским сиротой, я воспитывался каменным Хорхе, и гранит из себя же вытачивал, соскабливая чувственный студень плоти, и в булыжнике же хотел продолжаться – навсегда, на века. Зная форму, которую моя каменная кровинушка обретет в будущем, создавая ее нрав, вытесанный из моего, все, что я хотел от будущего – топорнуться в нем на долгие поколения вперед неизменным обликом, оставить след лишь от самого себя, не давая никому больше полномочий когда бы то ни было говорить от моего имени. Отрубить саму возможность оставить потомков, в которых будет часть тебя, узнавать в них свое лицо. Нет, ни в коем разе, только не это. Если уж у меня плохо получалось сопротивляться искушениям и бороться с грехами, то чадо должно быть лучше родителя. И ни одно человеческое чадо не могло вознестись так близко к Господу, как мой Собор.
В трактире «Гусиная лапа» дым стоял коромыслом.
– Наши профессии самые благородные, фра! Только представь: кожевники возятся с трупами животных, лесорубы и угольщики – враги деревьев, истребляют…
– Тебе нравятся деревья? Это же не наш материал!
Жозеф изрядно захмелел:
– Деревья живые! Иосиф был плотником, работал по дереву… Одно это делает честь званию ремесленника. В отличие от кузнецов! Те добывают свой дьявольский металл в недрах земли, порожденный тьмой.
Я откусил от ломтя, напитанного какой-то вязкой бурдой.
– О, смекнул! Значит, Хорхе – это плотник, а Эд – кузнец.
– Кто такой Эд?
– Грабенский приор. Тьфу. Уже аббат. У нас с ним личные счеты.
Витражист отобрал у меня плошку с бурдой и смачно зачерпнул оттуда.
– Ты никогда не рассказывал о себе ничего, кроме того, что и так всем известно.
– …Его звали Эдвард, и я застигал его врасплох так много раз, что в итоге он позвал строителя к нам чинить храмину, а тот, в свою очередь, утолил мой голод к ремеслу.
Жозефу стало скучно слушать про монастырь и он перебил:
– Когда ты впервые переспал с женщиной?
– Она стала моей женой.






