ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Дорогие мои Лион Измайлов Естественно, о себе. Честно и откровенно. Я высокий голубоглазый блондин, красивый. У меня первый разряд по боксу, второй по плаванию, третий – по лыжам. Меня очень любят женщины. У меня только один недостаток. Я очень люблю приврать. А если серьезно, то я невысокий, не блондин, не очень красивый. Женщины меня любят, но только беременные. Кто-то им сказал, что в этот период им надо общаться с высокими, красивыми. Видите, меня опять заносит. Но если говорить серьезно, то я родился в простой крестьянской семье, мать – русская, отец – киргиз, сам я – еврей. Не верите? А почему, когда Киркоров говорит, что он болгарин, вы верите? У него отец – армянин, мать – еврейка, сам – болгарин. Как говорит Винокур, когда армяне живут с еврейками, получаются такие болгары. А на самом деле широкую общественность, должно быть, интересует, откуда взялся у меня юмор. От дедушки. По-моему, мой дедушка обладал хорошим, тонким юмором. Моя тетя мне рассказывала, что он каждый вечер сидел за столом, пил чай и приговаривал: – Какой вкусный и полезный чай, если этот чай пить сто двадцать лет подряд, можно долго прожить. По-моему, хорошая шутка. Когда дедушка заболел, пришел к нему врач, сел на постель и спросил: – Ну, что у нас болит? Дедушка сказал: – Не знаю, что у вас болит, а у меня нога, на которую вы сели. Как и все дети, я учился в школе, причем был отличником. После седьмого класса поступил в авиамоторный техникум. Затем, поработав на заводе, поступил в Московский авиационный институт, который называли театрально-спортивный институт с легким авиационным уклоном. Закончил МАИ, и как говорит Задорнов, закончивший тот же институт: «Измайлов – интересный человек. Шесть лет проучился в авиационном институте, а до сих пор не может понять, почему самолеты летают, а кры

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

На переменке Валя вышла ко мне, и только мы пошли вместе, как нас догнал Коля и сказал:

– Лион, у тебя есть телефон, вот и звони. Мы пошли дальше.

– Что это за идиотизм? – спросил я.

– Не обращай внимания, он такой. Она разволновалась.

На следующей перемене я опять пришёл. Он, Коля, просто схватил её за руку и не пускал ко мне.

Она никак не могла решиться убедить, уговорить его, чтобы он отвязался.

– Я ему говорю, а на него не действует.

– А ты со злостью скажи, решительно.

Ей не хотелось меня терять и жаль было Колю.

15 октября.

Мы пошли втроём в шашлычную на Пушкинской. Я, мой друг Володя и Валя.

В шашлычной оказалось неожиданно много моих знакомых, какие-то ребята с другого факультета, дядя мой, Григорий Ефимович, жена друга моего Лифшица.

Володька мой, которого я предупредил, чтобы вел себя прилично, был очень мил и веселил Валю.

Дяде моему Грише так понравилась Валя, что он прислал нам бутылку коньяку. Как-то веселее было.

За соседним столом пускали редкую по тем временам игрушку – заводной бульдозер.

– Тебе он нравится? – спросил я Валю.

– Да.

– Завтра у тебя будет такой же.

Где-то на четвертом этаже её дома есть на окне низенькая решётка. Окно на лестничной клетке. Две батареи. Мы вдвоём. Я сам себе не верил. Девушка, на которую я несколько месяцев смотрел издали и только мечтал познакомиться с ней… Девушка, ещё совсем недавно недосягаемая… а сегодня целует меня и не хочет уходить. И Коля её будет пилить, Коля, с которым она никак не может расстаться…

16 октября.

С утра поехал в «Детский мир» и купил Вале бульдозер. А ещё купил собаку. Мне надо было в этот день идти на свадьбу к приятелю.

Еду в метро, а все спрашивают, где я купил такую красивую собаку. Приехал в институт, а Валя уже уехала домой. Алла, Валина подруга, сказала:

– Подари ей лучше собаку. Или нет, лучше бульдозер… или собаку.

Позвонил Вале:

– Можешь выйти к метро на десять минут?

– Только на десять.

Мы пошли на Гоголевский бульвар. Коля уже сообщил ей по телефону, что по институту ходит Лион с какой-то собакой.

Я сказал Вале:

– Ты выбери, что тебе больше нравится – собака или бульдозер.

Она выбрала собаку.

Я с бульдозером поехал на свадьбу.

В какой-то день октября ходили на вечер песни в МГПИ.

Были мы с Лифшицем и Хлебниковым. С Лившицем я пел бардовские песни, а с Хлебниковым играл в миниатюрах. Я очень волновался, там, в пединституте, должна была быть Яшкина – женщина, с которой я до этого два года встречался.

Яшкина должна была прийти со своим парнем. До этого я её видел только с собой.

Огромная аудитория. Лифшиц сидит в четвёртом ряду. Мы стоим у стенки. Мы с Лифшицем должны здесь петь.

Оглядываю зал, ищу очки Яшкиной. Но нигде не вижу. Я не знал, как я буду реагировать на Яшкину. А вдруг брошу всё и кинусь к ней.