ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Дорогие мои Лион Измайлов Естественно, о себе. Честно и откровенно. Я высокий голубоглазый блондин, красивый. У меня первый разряд по боксу, второй по плаванию, третий – по лыжам. Меня очень любят женщины. У меня только один недостаток. Я очень люблю приврать. А если серьезно, то я невысокий, не блондин, не очень красивый. Женщины меня любят, но только беременные. Кто-то им сказал, что в этот период им надо общаться с высокими, красивыми. Видите, меня опять заносит. Но если говорить серьезно, то я родился в простой крестьянской семье, мать – русская, отец – киргиз, сам я – еврей. Не верите? А почему, когда Киркоров говорит, что он болгарин, вы верите? У него отец – армянин, мать – еврейка, сам – болгарин. Как говорит Винокур, когда армяне живут с еврейками, получаются такие болгары. А на самом деле широкую общественность, должно быть, интересует, откуда взялся у меня юмор. От дедушки. По-моему, мой дедушка обладал хорошим, тонким юмором. Моя тетя мне рассказывала, что он каждый вечер сидел за столом, пил чай и приговаривал: – Какой вкусный и полезный чай, если этот чай пить сто двадцать лет подряд, можно долго прожить. По-моему, хорошая шутка. Когда дедушка заболел, пришел к нему врач, сел на постель и спросил: – Ну, что у нас болит? Дедушка сказал: – Не знаю, что у вас болит, а у меня нога, на которую вы сели. Как и все дети, я учился в школе, причем был отличником. После седьмого класса поступил в авиамоторный техникум. Затем, поработав на заводе, поступил в Московский авиационный институт, который называли театрально-спортивный институт с легким авиационным уклоном. Закончил МАИ, и как говорит Задорнов, закончивший тот же институт: «Измайлов – интересный человек. Шесть лет проучился в авиационном институте, а до сих пор не может понять, почему самолеты летают, а кры

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Потому что ежегодно собираются люди в вечер памяти отца Александра. Полный зал обычно бывает в Доме культуры им. Серафимовича. Издаются книги, и «История…» восьмитомная издана. И книги об отце Александре издаются. И община его живет и процветает в церкви Косьмы и Дамиана. И в Новой Деревне построена новая церковь, о которой мечтал отец Александр. 9 сентября там бывает битком. И даже В. Спиваков в этой церкви выступает со своими учениками.

Так что убить отца Александра не удалось.

Гена, ты просил написать тебе письмо. Вот я и пишу. Письмо – это, конечно, не совсем точно. Скорее, письмо-воспоминание.

Где-то я слышал, что для омолаживания человек должен подробно вспоминать счастливые минуты, часы и дни своей жизни. Память – это тот художник, который золотит картину времени. (Это я стараюсь показаться умным.) Короче, должно же быть что-то приятное и для меня в этом письме. Вот я и пишу. Тем более ты давно не звонишь и есть потребность пообщаться.

Начнем. Знаю тебя, Гена, очень давно, но ничего хорошего сказать о тебе не могу. Такая вот старая, испытанная шутка. Можно было бы в таком духе и продолжать, но не хочется. И одно хорошее писать тоже не хочу, поскольку только хорошее – это о покойниках, а ты, как говорится, «живее всех живых».

Мог ли я подумать 23 года назад, что из этого хилого, носатого еврейчика получится большой русский артист! Нет, правильно говорил когда-то член Государственной думы, забыл его фамилию, а может, он и не был никаким членом никакой думы, но говорил верно: «Бойтесь евреев, потому что в каждом из них может скрываться большой русский писатель».

23 года – это только знакомства с тобой. А знаю-то я тебя дольше. Впервые я тебя, Гена, увидел в коридоре ДК МГУ в 68-м году. Я тогда работал инженером КБ «Родина» и приехал приглашать театр Розовского в наше КБ на «халтуру».

И вот стою я в коридорчике, жду, когда будет перерыв в репетициях, а ты, хилый и носатый, рассказываешь про Райкина. Про то, что он всегда входит в зрительный зал, когда все уже сидят, последним. Чтобы его видели и, встав, аплодировали.

Еще ты тогда рассказывал, что он весь седой, красит волосы, оставляя только белую прядь спереди. То ли это юмор был, то ли всерьез. По-моему, ты уже тогда, в 68-м, относился к нему не только с восхищением, но и с ревностью. Уже тогда его успех не давал тебе покоя. А ведь были в то время и другие артисты, и очень даже неплохие, однако ты прицелился в первого. В короля.

Следующая встреча уже была в саду «Эрмитаж». Лето 1968 года. Я с Лифшицем и Левенбуком. Они тогда исполняли первый наш, Измайловых, номер «Бабье лето», а ты был с Розовским и тоже хотел в этой программе участвовать. Ты жонглировал тремя предметами. Один из них – яблоко, которое ты по ходу номера благополучно съедал, что-то при этом приговаривая.