ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Скальпель Вячеслав Воронов Я снова сжимал в руках эту проклятую газету, мял её, с трудом сдерживая желание разорвать в клочья. Желание швырнуть на пол и с яростью разозленного носорога потоптаться по ней ногами. Конечно, я понимал, что это было бы мальчишеством, глупостью, чем угодно, но не поступком взрослого человека, у которого выкрали двенадцатилетнего сына. Газета — хоть какая, но все же улика. Надо было что-то делать, но что, я не знал. Мысли, подогреваемые эмоциями, грудились в голове кусками гранита, которые застыли после горного обвала. Если бы все было, как в кино — похищение, требование выкупа, все просто, жестко и понятно. Но бред этих событий я просто отказывался понимать. Кто была девушка, навязавшая мне газету? Наверняка их сообщница. Что было бы, не пойди я на те дурацкие курсы? Конечно, у них припасен запасной метод, как прочистить мне мозги, чтобы я осознал всю значимость их притязаний. Но я все же пошел, и в этом прослеживался четкий психологический расчет. Я всегда знал, что психология — великая вещь. Но лучше рассказать все по порядку. Это поможет мне сконцентрироваться и найти решение, выработать план, как действовать дальше. Раз уж я оказался один против организации, системы, взявшей меня в клещи. Один — среди людей, в государстве, с его институтами и гарантиями. Итак, в то утро, утро жаркого летнего дня, я побрел в ванную, чтобы умыться. Как только я открыл кран, в дверь позвонили. Я вышел из ванной и взглянул на часы, висевшие в коридоре. Стрелки показывали начало девятого. Марина уже ушла на работу, оставив в атмосфере квартиры назойливый запах парфюмерии. Руслан спал, его не разбудил бы и церковный колокол, не говоря о мелодичной трели звонка. Позёвывая и не слишком торопясь, я отыскал шорты, надел их и побрёл в коридор. За дверью я увидел де

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Мы — люди государственные. А вы что подумали…

В свою очередь я посмотрел ему в глаза. Глаза его были мутными, неопределенного цвета, или, может, здесь было плохое освещение.

— Берите, что вы ломаетесь, как девочка. Не думайте и не сомневайтесь. Вот времячко пошло, все вообразили себя мудрецами, думают, что имеют свое мнение, могут на что-то влиять. Еще раз, мой вам совет: не думайте и не сомневайтесь. Деньги универсальны, а подарки — штука относительная: могут пригодиться, а могут быть бесполезными и даже вредными.

Он ткнул конвертом мне в живот, и я непроизвольно взял его. Лучше бы в пакете была гадюка, а не деньги. Не давая мне времени передумать и не попрощавшись, незнакомцы развернулись и пошли.

Я запер дверь и бросил конверт на шкафчик в прихожей. Все решили за меня, и мне оставалось только утереться. Нет ничего хуже, чем с пика восторга низвергаться в пропасть отчаяния. Теперь у меня, похоже, не будет денежных проблем, зато могут возникнуть проблемы другого рода. Мне насаждали жизнь, которая была мне не по душе, не предоставляя выбора. И сколько таких зомби в стране? Или, может, правильнее будет спросить: остались ли вообще где-нибудь незомбированные?

Я вошел в гостиную, где по-прежнему крепко спал Руслан. На глаза мне попались книги, в беспорядке примостившиеся на полочке мебельной стенки. Я подошёл к ним. Сверху было что-то из Достоевского, из собрания сочинений, в коричневой, почти безликой обложке, какие выпускали раньше. Я взял книгу и мягко, со зловещей улыбкой, пролистал, словно кошка, играющая с обреченной мышью. После этого я решительно и грубо смял листов десять, рванул, бросил вверх, любуясь бумажным фейерверком. Вслед за страницами я рванул обложку, злобно приговаривая: «Всё, всё вранье, кому это надо! Дерьмо и вранье! Как ловко запудрили людям мозги!». Обложка поддалась наполовину, но я не слишком усердствовал, а отправил ее вслед страницам. Схватил вторую книгу — это была Библия. «Это — тем более вранье! Как я мог читать такое!».

Я расправился и с нею, выдрав часть листов, разодрал обложку пополам и отфутболил остатки книги ногой. После этого я обернулся и взглянул на еще одну книгу — «Айвенго» Вальтера Скотта. Чувство благоговения, которое я испытывал в детстве, глотая подобные книги по двести страниц в день, вдруг нахлынуло на меня, романтика благородного рыцарства чуть не выдавила слезу. Детские привязанности, детские впечатления, обычно самые сильные, чаще всего сохраняются до самой смерти. Но, скорчив в душевной муке лицо, чувствуя, что эти монстры в твердом переплете посягают на нечто, ставшее необходимым мне сейчас, я порывисто схватил книгу.