Так как она теперь обрела своего отца, то и мое участие становится совершенно лишним: теперь у нее есть новый авторитет, «лицо, внушающее уважение», старшее над нею. Но раз уж мы заговорили о чувствах, то... мне нужно обратиться к вам еще с одним вопросом.
Видимо, девушка угадала содержание вопроса — ее лицо снова вспыхнуло заревом. Она все еще не осмеливалась поднять глаза, да это и не требовалось. Густав опустился перед ней на колени, и она была вынуждена взглянуть на него, когда он с трепетом произнес:
— Моя любимая, дорогая Джесси, теперь я должен попросить прощения! Я интриговал и не уделял тебе должного внимания, не смею отрицать — я лгал даже тебе, за что горько поплатился, ведь мне пришлось выслушать от тебя массу обидных слов в мой адрес. Но со времени моей встречи с тобой, во всяком случае, одно осталось и правдивым, и твердым — то чувство, которое возникло во мне, когда я впервые взглянул в твои полные жизни голубые глаза. Так смени же гнев на милость!
Джесси, очевидно, всецело была расположена к милости — об этом сказало Густаву лукавое выражение ее глаз, прежде чем уста произнесли первые слова. Зандов-младший с бурной радостью вскочил с колен, и помилование было дано ему самое полное, не оставлявшее желать ничего большего.
Через полчаса он и Джесси вошли в комнату Фриды, где Франц Зандов все еще находился со своей дочерью. Густав взял Джесси за руку и, подойдя к брату, торжественно произнес:
— Франц, во всем моем бессмысленном плане был по крайней мере один разумный, даже рациональный пункт. Да, да, моя маленькая Фрида, не гляди на своего дядю и на свою будущую тетю столь удивленно — это как раз те «вещи, в которых ты ничего не понимаешь». Благодаря нашему обоюдному желанию мы нашли это «разумное» и имеем честь представиться в качестве жениха и невесты.
На следующее утро после чашечки кофе оба брата уединились в кабинете Зандова-старшего. Франц Зандов сидел за письменным столом с тем счастливым выражением лица, которое бывало у него в прошлой жизни и которого уже долгие годы никто не видел. Но он невольно нахмурился, когда спросил сидевшего напротив него брата:
— Так ты действительно хочешь покинуть меня и увезти Джесси в Германию? Я надеялся, что теперь, когда дочь Клиффорда сделается твоей женой, ты исполнишь горячее желание ее отца и станешь его преемником в бизнесе. Тебе вовсе нет нужды отказываться от своей журналистской деятельности — ведь все дела, как и прежде, лежали бы на моих плечах. Органы печати тут, в Америке, более сильны и влиятельны, чем в Германии, — при желании ты найдешь здесь более свободное и широкое приложение своим способностям, нежели на родине. Подумай об этом!
— Нет, никаких размышлений, — решительно возразил Густав.






