Дом был обставлен просто: коврики из дрока, диваны, обитые зеленой тканью, мебель в андалузском стиле. Рафаэль повел меня в зал, куда принес виски, сифон и лед. Когда я спросила его о родителях, он пожал плечами. Сказал, что они чувствуют себя хорошо и очень хотят меня видеть.
– Я им ничего не рассказывал о наших делах, мы все еще примерная чета… Мама хочет, чтобы мы усыновили мальчика.
Он говорил насмешливым, немного вызывающим тоном.
– Я навещу их, – сказала я.
– Главное, не беспокойся. Если тебе не хочется, я что-нибудь выдумаю.
Читать дальше
– Не понимаю, почему ты так говоришь.
– Просто привыкаю. – Рафаэль закурил, сигарета дрожала в его пальцах. – Мы ведь условились, что будем вежливы.
– Ты уже не вежлив.
– Хорошо, хорошо… Беру свои слова обратно.
Какое-то время мы отчужденно молчали, словно два незнакомых человека в приемной врача. Потом Рафаэль залпом выпил виски и улыбнулся.
– Помнишь Торремолинос после войны?
– Да.
– Он переменился, верно? – Это был праздный вопрос, и я ограничилась кивком головы. – Подожди, ты еще с людьми не знакомилась… Он превратился в оторванную от мира страну, настоящий остров… Мужья изменяют женам. Жены изменяют мужьям. Священник угрожает карами, но никто его не слушает. Чистота исчезла с лица земли.
Рафаэль старался говорить ярко, с вдохновением, которое обычно приберегал для публичных выступлений, и мне стало жаль его. Он был уже немолод и не так неутомим, как прежде, и знал, что каждое острое словцо, каждое удачное выражение требуют от него усилий, за которые он расплачивается потом, так же как расплачивается за то, что не носит из кокетства очков, пьет слишком много виски и без конца заводит романы.
– Это идеальное место для каникул, – заключил он. – В Малаге Торремолинос называют Toppe миль лиос. [3]
– А как же называют Малагу? – поинтересовалась я.
– Ее репутацию подмочить трудно, – сказал он.
В это мгновение в зал ворвались дети с криками: «Тетя Клаудия! Тетя Клаудия!» У них были золотистые волосы, которые красиво отливали на солнце. Дети очень учтиво осведомились о моем здоровье, и Серхио показал мне мертвого дрозда, которого нашел на дороге.
– Наверное, это я его подстрелил. Вчера я стрелял и ранил одного в крыло.
Оба были скроены словно по одной мерке. Серхио унаследовал голубые глаза моей золовки, а Луис ее полные губы и характерный выговор. Вдруг они исчезли и вернулись с желтой клеткой, в которой сидел кенарь.
– Его хозяйка оставила, чтобы мы за ним ухаживали.
– Ему здорово достается. Вчера вечером я накрыл их, когда они пытались напоить его коньяком.
– Это Луис хотел.
– Неправда. И ты тоже.
Рафаэль встал и сказал, что мы приглашены на ужин в Ба-ондильо. Днем он должен быть у родителей в Малаге, а в десять часов заедет за мной.






