Наконец Вера Ильинична, видимо, осознав всю нелепость ситуации, словно сомнамбула, двинулась в прихожую, а через считанные секунды выметнулась оттуда с бледным, искаженным лицом, кинулась к Ванникову:
– Это он! Это опять он звонил! – свистящим шепотом повторяла старуха.
– Да кто, кто он? – отдирал ее от себя перепуганный Петр Игнатьевич, хотя уже прекрасно понимал, кого имела в виду его собутыльница; и от этого понимания последние волосы неслышно вставали дыбом на голове бывшего следователя генпрокуратуры.
– Он! Он! Муж мой покойный! – страшным, загробным голосом провыла старуха, и Петр Игнатьевич, взвизгнув, вырвался от нее и стремглав сбежал по гнилым ступенькам крыльца ардашкинской дачи.
«Она сумасшедшая, – успокаивал себя Ванников. – Допилась до белой горячки. А может, еще и мания преследования наложилась».
Больше Петр Игнатьевич не подходил к калитке дачного участка зловещей вдовы.
А вот, напротив Ардашкиной – особняк Марата Хрипунова. Дом построен с намеком на готику, островерхая крыша увенчана кованым флюгером в виде рыцаря. Из стрельчатых окон гостиной льется мягкий свет.
Может, зайти? Да ну его. Этот расплывшийся не по годам толстосум, как ни странно, тоже казался Ванникову едва ли не безумным. Надо же, вздумал приревновать свою прелестную жену к Петру Игнатьевичу, ничем не примечательному старцу!
Елена Хрипунова, надо признать, нравилась бывшему следователю прокуратуры, она была единственным нормальным, живым существом среди этого «музея восковых фигур», паноптикума новых русских. «Луч света в сером царстве», – шутя назвал ее как-то Петр Игнатьевич. Не умел он делать комплименты красивым женщинам, что верно, то верно…
Белокурая Елена, как и Ванников, с болью переживала уничтожение сосен и елей, она вообще любила природу, деревья, птиц… Постоянно забегала к Петру Игнатьевичу с какими-то диковинными семенами и отростками, спрашивала совета насчет саженцев и кустов, наивно полагая, что раз Петр Игнатьевич – пожилой человек, то он просто обязан знать всякие народные премудрости насчет садоводства и огородничества. Наверное, в ее представлении все те, кому за пятьдесят, появились на свет в ту благословенную, доисторческую эпоху, когда каждый питался плодами рук своих, возделывал свой сад…
Ах, какая же это замечательная женщина! Чистый ребенок. Мужлан Хрипунов, не понимавший, каким редким сокровищем владеет, как-то грубо одернул Елену в присутствии Ванникова: «Делать тебе нечего, дорогуша, вот и возишься со своей смородиной да клубникой. Срамота! Перед людьми стыдно! Еще будут говорить, что Хрипунов – скряга, питается подножным кормом. Да я тебе тонну этих ягод на рынке куплю!»
Петр Игнатьевич с жалостью смотрел на Елену.






