Не слыхала об этом, не говорила…
— Пишут же…
— Ну, а тятя… в самом деле собирался это сделать?
Желязко искривил губы:
— Наверно… Раз так взбесился, думал, значит… Эта гадкая статейка портит ему все планы… И в такой кризис… Тысячи это, не шутка…
Оба умолкли. Вокруг печально и тихо звенела песня кузнечиков. Размеренно и мягко, приглушенные пылью дороги, отдавались шаги Желязко и Латинки. Молодые люди быстро растворялись в сумерках наступающей летней ночи, задыхаясь под натиском какой-то жестокой, неумолимой силы. Латинка шла, как во сне, разбитая усталостью, горем и обидой. Стройные, гибкие плечи Желязко нервно вздрагивали, на сердце у него было горько и тяжело.
Противно обычаю, мать не встретила их у ворот. Перед амбаром был накрыт стол. Старый фонарь тускло освещал его. Снохи и беженки расселись по своим местам.
— А где Желязко? — спросила жена Стефана.
— Ужинайте, ужинайте, — сквозь зубы процедила старуха и направилась к дому. Все переглянулись, но никто не притронулся к еде. Наконец, Ставрюха взяла ложку и еще раз пригласила:
— Ешьте! Ешьте!
А когда все начали есть, она проворно вскочила.
— Я сию минутку вернусь!
Она вбежала в дом, заглянула на кухню, поднялась наверх. В глубине комнаты, на грубой деревянной кровати лежал Жанката. Маленькая ночная лампочка освещала его здоровое округлое лицо. Присев рядом на маленький стульчик, старая с сочувствием смотрела на него, и в ее глазах плясали огоньки какой-то глубоко затаенной ненависти и гнева. Жене Ставрю не доводилось видеть ее в таком состоянии.
— Мама… тятя… идемте ужинать!
— Ужинайте без нас, — сказала старуха, не глядя на нее.
— Тятя, а ты что, неужто захворал, а? — спросила сноха с притворной тревогой и приблизилась к кровати.
— Нет, нет… я просто устал немножко; вот и решил: дай-ка лягу пораньше.
— Но ты, наверно, голодный?.. Поджарить тебе яиц, а?.. И тебе, мама?
— Нет, я не голодная, — все так же сердито и сухо ответила старуха. — Ты иди поужинай. Иди, иди…
Ставрюха выскочила из комнаты, побежала в курятник, обошла гнезда и вскоре поднялась наверх с низким круглым столиком, на котором в сковороде дымились пять-шесть поджаренных яиц.
— Ну что ты, невестка! — с явным удовольствием укорил ее старик. — Зачем утруждаешь себя!
— Ничего, ничего, тятя, ты вот поешь, — пригласила она его, деланно улыбаясь. — Ты, кажись, с утра ничего не брал в рот.
Она огляделась.
— А где мама?
— Пошла вниз, — ответил Жанката, отламывая кусок хлеба.
Ставрюха неслышно, как тень, сбежала по лестнице в прихожую и напрягла слух. Из маленькой комнатки, где месили хлеб, доносились чьи-то голоса. Она бесшумно, как кошка, приблизилась к двери и приникла к ней ухом.
— Нет же, мать, говорю тебе, нет, — умоляюще настаивал Желязко. — Я спрашивал ее сегодня вечером…
— Она! Она! — шипела старуха.






