Я загнала коров, покормила, подоила, задала корма курам и только тогда, отряхнув штаны от соломы и корма, вошла следом.
Девица сидела у затопленной печи, держа на коленях смирившегося со своей участью кота (то бишь обвисшего тряпочкой) и рыдала в три ручья, вытирая лицо кухонным полотенцем. Рев был похож на звуки иерихонской трубы.
Не отвлекая ее от этого полезного занятия, я открыла заслонку, сунула туда котелок с остатками картошки с капустой, потом вытащила из погреба пяток луковиц и сунула девчонке под нос:
— На, режь.
— Зачем? — шмыгнула она носом. Красный опухший нос больше всего выделялся на зареванном лице.
— Все равно ведь слезы льешь, так хоть по делу будет, — пожала я плечами, забирая кота и перекладывая его на печь. Он приоткрыл зеленый глаз, благодарно муркнул и снова притворился мертвым.
Пару минут раздавалось растерянное сопение. Я собирала на стол, затеплила свечи, шумно брякнула на плиту чайник, достала чугунок из печи, установив его в центре стола.
— Нарезала?
— Нет, — буркнуло дитя, откладывая в сторону луковицы и перемещаясь к столу.
— Неа, — категорически высказалась я, когда она потянулась за хлебом. — В таком виде за стол не садятся. Иди умойся.
— Ты злая, — раздалось из сеней. Я хмыкнула.
— Там расческа на гвоздике, волосы прибери!
Пока Машка приводила себя в порядок, я разложила ужин по тарелкам и забралась на свою табуретку, прислонившись к стене спиной. В неверном свете свечей комната казалась живой, наполненная тенями и оранжевыми отблесками огня.
— Ну? Полегчало?
Девчонка, уже гораздо более симпатичная, хоть и с мокрым до самой груди воротником, кивнула. Судя по тому, с какой целенаправленностью она запустила ложку в котелок, аппетит у нее от горя не пропал.
— Мать уехала?
— Угу… — на глаза начали наворачиваться слезы, но жевать и рыдать одновременно весьма проблематично, а рот уже занят картошкой, так что по щекам сбежала пара слезинок и тем дело и ограничилось.
— Тебя не взяла.
Тяжкий вздох.
— А чего тебе, здесь плохо?
Задумчивое молчание.
— Бабка тебе лучше матери, никто не обижает, ходи, где хочешь, делай, что попало, — перечислила я, загибая пальцы. — По мне, так пропади он пропадом, этот город.
Пару минут мы сосредоточенно жевали, таская из миски малосольные огурцы. Окно медленно, но верно запотевало — на улице холодало. Неужели прабабка так и жила — сидела в одиночестве у окна долгими осенними вечерами, отгородившись от враждебного ей мира? Смотрела на фотографии так и не навестившей ее перед смертью дочери?
По коже, не смотря на жар от печи, расползлись мурашки, а в горле встал ком. Я отложила ложку и потянулась к висевшей на крючке кофте.
Машка следила за мной с любопытством.
— Шла бы ты домой, Мань, — когда она доела, я собрала тарелки, опуская их в таз с горячей водой.






