Говорить по-русски толком не научилась, ни дня в жизни своей не работала… Бабы ее терпеть не могли, мужиков она сама спроваживала — так и померла в одиночестве…
На этой минорной ноте я решилась напомнить о цели беседы:
— Так похоронили-то ее где?
— А на той окраине! — махнул рукой дедок. — Ты токмо смотри, там могила ее одна в ряду! А тебе зачем, кстати?
— Правнучка я ее, — встала я со вздохом и, не дожидаясь охов и ахов, направилась в указанном направлении. Чую, к вечеру все село только обо мне и будет говорить… Однако же это интересно, сколько у нее все-таки было мужей? По линии матери я ни бабку, ни прабабку толком не знала, бабка померла при родах, мать — когда мне шесть было, на охоте подстрелили. Случайно, вроде бы — я тогда маленькая была, но сейчас думаю, за волка приняли.
А Лилия Петровна была тот еще фрукт — всех похоронила, дочку, внучку, мужей, сыновей, отца с матерью… Понятное дело, тогда время было тяжелое, смерти последних совсем неудивительны, но сама-то она девяносто с лишним прожила… А не была ли прабабка, земля ей пухом, моей крови?
Судя по могиле, прабабку и впрямь недолюбливали в деревне — даже спустя столько лет. Невысокий холмик без оградки зарос высокой, жесткой травой. Кое-где виднелись молодые хвойные побеги. Покосившийся, потемневший и растрескавшийся деревянный крест, на котором были вырезаны ФИО и ГР-ГС, едва не рухнул от одного моего прикосновения.
Читать дальше
Чувствуя непонятную тоску в груди, я опустилась на колени и начала вырывать упругие, сухие стебли осоки и костра. Прожить такую долгую жизнь, весьма насыщенную событиями, если подумать. И закончить ее вот так. В полном одиночестве, за казенный счет. Хорошо если в гроб положили, а не сбросили так. Надо бы для нее поминовение заказать…
Надо бы вернуться, спросить у дедули как она померла. Хотя если б там было что-то необычное, он бы наверняка рассказал. Судя же по его словам, прабабка померла своей смертью, от старости. И чего участковый воду мутил?
Когда я вышла с кладбища, уже начинало темнеть — сумерки опускались на деревню и окружающий ее лес. По дороге брели коровы, кое-где мальчишки волокли за веревки упрямых коз. Осторожно обходя следы жизнедеятельности двурогой живности, я не заметила, как добралась до дома. Свет у головы все еще не горел, Гришкина бабка как раз загоняла корову в калитку. Мои двое уже стояли во дворе — вместе с понурой Машкой. Выглядела она из рук вон плохо — грязный мятый сарафан, заляпанные землей и навозом резиновые сапоги, всколоченные волосы с длинными колосьями пшеницы.
— Иди в дом, согрейся, — заметив посиневшие губы девчонки, бросила я, открывая дверь. Машка покорно кивнула и скрылась в сенях.






