ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Беда Николай Мординов Заключительное слово на закрытии пленума обкома комсомола произнес Иван Егоров. Хотя он был еще совсем молод и только в прошлом году окончил Якутский пединститут, однако производил впечатление широко образованного человека, к тому же на редкость красноречивого оратора. И все-таки одно место в его заключительном слове не всем понравилось. — Секретари райкомов комсомола весьма охотно приезжают в Якутск, а вот уезжают отсюда к месту работы крайне неохотно. — Секретарь обкома был мал ростом, очень подвижен, и потому его круглая голова вроде бы перекатывалась за высокой трибуной. — Разумеется, Токко и Мухтуя, Абый или Аллаиха не столицы. Понятно, что гостить у милых друзей приятнее, чем работать. Но… — И в Токко могут быть милые друзья! — раздался с места звонкий девичий голос. Зал тотчас пришел в движение, послышался смех. Это выкрикнула Даша Сенькина, секретарь Токкинского райкома, маленькая, худенькая девушка. Ленский секретарь Николай Тогойкин, которого тоже задели слова Егорова, хотя и сидел в президиуме, но не удержался и приветственно помахал Даше рукой. У него в Мухтуе остался близкий, очень даже близкий друг, а посему три дня, проведенные в Якутске, казались ему чуть ли не тремя годами. Не терпелось вернуться к Лизе. — Товарищ Сенькина, если у тебя в Токко имеется дружок, это очень хорошо! Но почему же ты просишься в другой район? — улыбнулся Егоров и вдруг принял суровый вид. — Ладно. Шутки в сторону… В эти знаменательные дни, товарищи, когда наши доблестные войска, после Сталинградской битвы, наступают на широком фронте, каждый из нас должен прежде всего стремиться к своей работе… Мне очень хотелось бы, чтобы завтра к этому времени ни одного секретаря райкома не осталось в Якутске. Счастливого пути, товарищи! В этот вечер Николай Тогойкин до

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Возвращаясь к самолету с рюкзаком и лыжами, он с удивлением заметил, что все время не выпускал из рук ружье. Сейчас он оставил и ружье и лыжи и вошел в самолет только с рюкзаком.

— Дошел я до колхоза… — сказал он и вытянул за хвост взлохмаченного глухаря. — А может, сначала сварить его?

— А может, ты сначала расскажешь! — раздался негодующий голос Даши. Она стояла, склонившись над спавшим Губиным, и тормошила его: — Вставай, Вася, вставай, Тогойкин пришел.

Вася проворно уселся, молча поглядел на Тогойкина и, пробормотав что-то невнятное, снова завалился.

Даша кинулась к нему, чтобы растолкать его, но схватилась за рукав Николая:

— Ну, давай, рассказывай!

— Дошел, значит, до колхоза… — тиская в руках глухаря, неуверенно заговорил Тогойкин. — Шел и шел все на восток. Целый день… Около полуночи пришел, значит, к одному дому. Старик там живет… нет, целая семья! Старик отвез меня в колхоз, в поселок. На старом коне повез, зовут его Басыкый…

— Ну, а дальше?

— Что дальше, Семен Ильич?

— Ну, приехали в поселок, а потом?

— Они уже знали, что мы приехали, — им сообщил мальчик.

Читать дальше

Конец ознакомительного отрывка

Купить книгу

— Какой мальчик? — поинтересовался Иванов.

— Да там один… Наверно, школьник…

— Короче говоря, сюда-то приедут? — с явным раздражением спросил Александр Попов.

— Пошли собирать оленей. А в райком… — Вспомнив, что в райком отправился Егор Джергеев, Тогойкин осекся. — Как только они соберут оленей, сразу же выйдут к нам… Погодите, я лучше сварю вот это. — Держа в одной руке бак, а в другой глухаря, Тогойкин устремился наружу.

— Он совсем с ума спятил! — злобно прошипел Фокин. — Никого он не встретил. Вот сожрет свою птицу и исчезнет…

— Перестаньте! — строго сказал Иванов и страдальчески сморщился. — Как вам не надоест, Эдуард Леонтьевич?

— Не Эдуард Леонтьевич, а капитан, товарищ капитан!

— Ну, пусть капитан, — голос Иванова смягчился. — Самое нужное он уже сказал. Нашел людей и еще глухаря притащил.

Фокин отвернулся и, посапывая, заворчал что-то себе под нос.

Тогойкин вытащил из-под снега остатки топлива, раздул костер и, поставив на огонь бак, набитый снегом, принялся щипать глухаря, пуская по ветру черные перья. Глухаря он разделал быстро, бросил его в бак, а сам присел на корточки у костра и, заслонив рукою лицо от огня, стал размышлять.

Встреча его с друзьями получилась какая-то странная. Сухо они его встретили, даже вроде и не обрадовались. Неужели они сердятся? Может быть, они считают, что он долго пропадал? Это он сам виноват, потому что говорить не умеет. Получилось так, будто дом старика где-то совсем близко и дойти до него ничего не стоило… А что же, он должен был говорить, как ему было трудно? Зачем же хвастать перед этими измученными людьми?..