ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Беда Николай Мординов Заключительное слово на закрытии пленума обкома комсомола произнес Иван Егоров. Хотя он был еще совсем молод и только в прошлом году окончил Якутский пединститут, однако производил впечатление широко образованного человека, к тому же на редкость красноречивого оратора. И все-таки одно место в его заключительном слове не всем понравилось. — Секретари райкомов комсомола весьма охотно приезжают в Якутск, а вот уезжают отсюда к месту работы крайне неохотно. — Секретарь обкома был мал ростом, очень подвижен, и потому его круглая голова вроде бы перекатывалась за высокой трибуной. — Разумеется, Токко и Мухтуя, Абый или Аллаиха не столицы. Понятно, что гостить у милых друзей приятнее, чем работать. Но… — И в Токко могут быть милые друзья! — раздался с места звонкий девичий голос. Зал тотчас пришел в движение, послышался смех. Это выкрикнула Даша Сенькина, секретарь Токкинского райкома, маленькая, худенькая девушка. Ленский секретарь Николай Тогойкин, которого тоже задели слова Егорова, хотя и сидел в президиуме, но не удержался и приветственно помахал Даше рукой. У него в Мухтуе остался близкий, очень даже близкий друг, а посему три дня, проведенные в Якутске, казались ему чуть ли не тремя годами. Не терпелось вернуться к Лизе. — Товарищ Сенькина, если у тебя в Токко имеется дружок, это очень хорошо! Но почему же ты просишься в другой район? — улыбнулся Егоров и вдруг принял суровый вид. — Ладно. Шутки в сторону… В эти знаменательные дни, товарищи, когда наши доблестные войска, после Сталинградской битвы, наступают на широком фронте, каждый из нас должен прежде всего стремиться к своей работе… Мне очень хотелось бы, чтобы завтра к этому времени ни одного секретаря райкома не осталось в Якутске. Счастливого пути, товарищи! В этот вечер Николай Тогойкин до

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Когда они крупной рысью катились вниз, под горку, где росло одинокое дерево, старик, невнятно бормоча что-то, коснулся хореем одного и другого оленя, и они тотчас свернули с дороги, проходившей под горкой, и вылетели на лыжный след.

Лыжня порой надолго исчезала. Ее засыпал снег, падавший с деревьев, или заметал шальной ветер. Но олени не сбивались, они шли точно по лыжне. И все-таки, продвигаясь по глубокому снегу, животные устали. Вытянув вперед головы, они тяжело дышали раскрытыми ртами.

Тогойкин вытащил из кармана веревку, привязал один конец к нартам и сказал:

— Иван Дмитриевич, я встану на лыжи.

— Не надо, задержимся…

— Стой!

— А что такое? — недовольно буркнул старик и остановил оленей.

С лыжами в руках Тогойкин соскочил с нарт и свободный конец веревки привязал к поясу.

— А ну!

Оленям стало легче, и они побежали быстрее, а позади, привязанный к нартам, покатил на лыжах Николай.

— Стой!.. Вот, под сосной…

Остановив оленей и не говоря ни слова, старик прихватил топор, сунул его под мышку и направился к берлоге. Тогойкин взял ружье и пошел за ним.

Старик нагнулся над закуржавелым снегом и пучком сена, заткнутым в отверстие берлоги, огляделся по сторонам и шепнул:

— Милый, он еще молоденький… Ты постой тут… — А сам отошел в сторону, срубил два небольших дерева и стал счищать с них ветви.

«Хочет оставить метки», — подумал Тогойкин и, держа наготове ружье, с опаской поглядывал на берлогу.

Старик приволок две жерди и длинный кол. Концы жердей он сунул в сено, залез на берлогу и принялся ногой разрывать снег. Из-под снега выступил бугорок куржака, похожий на опрокинутую эмалированную миску. Когда старик легким ударом топора разбил его, над дырой заклубился теплый парок. Старик осторожно сунул в дыру конец кола и поставил его наклонно, так, чтобы он держался. Потом подошел к Тогойкину, взял у него ружье и, встав против берлоги, глухо проговорил:

— Иди-ка, Николай, пошуруй там палкой, поглубже просунь ее…

Тогойкин сунул кол глубже и только начал помешивать им, как внутри зашевелилось что-то мягкое и будто негромко хрюкнуло. Тогда он еще нажал на кол и сильно крутанул им. Тут раздался жуткий рев и началась такая возня, что зашевелилась, казалось, сама берлога и задрожали вблизи молодые лиственницы…

Тогойкин в ужасе выдернул кол. Из дыры высунулась мохнатая лапа с мощными кривыми когтями, и последовал удар такой силы, что с края дыры отлетел кусок земли. Затем с глухим звуком: «Х-хук!» — влетел в берлогу закуржавелый пучок сена, закрывавший вход, и оттуда повалил густой пар. Следом устремились туда и жерди, но тотчас застряли.

Тогойкин только сейчас осознал, что стал участником опасной схватки человека со зверем, но было уже поздно раздумывать и отговаривать старого охотника.