Грасиэлита опрометью мчалась через сад, чтобы взять метлу, белое форменное платье волновалось у нее на животе, как знамя, облепляя юное тело и прорисовывая лобок; Эусебито бросался за ней и незаметно, против воли, втягивался в новую игру, в лихорадочное возбуждение, роднившее его со мной, хоть он и был ребенком, в пугающую игру, в эту непривычную, но неумолимую потребность шпионить за ней, жадно разглядывать ее профиль, мечтательные, как у прощенной грешницы, глаза, икры, круглые коленки, ноги целиком, бедра, а если повезет — и то, что повыше, в глубине.
— Учитель, вы целыми днями торчите над этой оградой, вам не надоело?
— Нет. Я собираю апельсины.
— Но не только. Еще вы пялитесь на мою жену.
Мы с бразильцем некоторое время пристально смотрим друг на друга.
— Похоже, ваши апельсины очень хороши, — говорит он. — Но моя жена лучше, правда?
Мы улыбаемся. Что нам еще остается.
— Наверно, — говорю я. — Вам виднее.
Я не смотрел на его жену, только на Грасиэлиту, однако в этот момент поневоле скосил глаза в ту часть веранды, где Жеральдина, лежа ничком на матрасе, как будто разминала затекшее тело. Ее ноги и руки тянулись во все стороны. Казалось, я вижу не ее, а какое-то сверкающее насекомое; вдруг она рывком вскочила на ноги — эдакий радужный кузнечик — и сразу же превратилась в обнаженную женщину и только; она оглянулась на нас и пошла в нашу сторону с уверенной кошачьей неспешностью, то скрываемая тенью гваяковых деревьев, то оглаживаемая ветвями столетнего хлопкового дерева, то словно истребляемая солнцем, которое не столько высвечивало ее, сколько затемняло своими чистыми лучами, словно глотая ее целиком. Так она шла к нам, похожая на виденье.
Эусебио Альмида, бразилец, держал в руках легкую бамбуковую трость и похлопывал ею по грубым бриджам цвета хаки. Он только что вернулся с охоты. Между спорадическими смешками гуакамайо я слышал нетерпеливый цокот его лошади. Голая жена бразильца приближалась, обходя по кафельной дорожке небольшой круглый бассейн, бразилец за ней наблюдал.
— Я знаю, что ей все равно, — с обезоруживающей улыбкой сказал он. — Не это меня беспокоит. Меня беспокоите вы, учитель, у вас сердце не болит? Сколько, вы говорите, вам лет?
— Я ничего не говорю.
— В чувстве юмора вам не откажешь, это правда.
— А что тут говорить? — я поглядел на небо. — Я учил грамоте нынешнего алькальда и падре Альборноса, обоих таскал за уши, и, смотрите-ка, не зря; и теперь не помешало бы этим заняться.
— Вы все превращаете в шутку, учитель. Это ваш способ уходить от темы.
— От темы?
Но его жена уже стояла рядом, хотя меня от нее отделяли ограда и годы. На ее лбу блестели капли пота.






