ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Война Эвелио Росеро Посвящается Сандре Паес А не опасно притворяться мертвым? Мольер Обычно бывало так: в доме бразильца целыми днями смеялись гуакамайо [1] Крупный попугай с яркой окраской. (Здесь и далее — прим. перев.) — я слышал их через ограду, когда стоял на приставной лестнице и собирал в большую пальмовую корзину свои апельсины; иногда я чувствовал спиной пристальные взгляды трех котов, сидевших каждый на своем миндальном дереве, а что они мне говорили? да ничего, я никогда их не понимал. Еще дальше за моей спиной жена кормила рыбок в пруду; так мы и старились: она и я, рыбки и коты, а что мне говорили моя жена и рыбки? да ничего, я никогда их не понимал. Солнце уже вовсю приступало к делу. Жена бразильца, стройная Джералдина, грелась на веранде, совершенно голая, растянувшись ничком на пестром красном матрасе. Рядом с ней в прохладной тени хлопкового дерева огромные руки бразильца умело перебирали струны гитары, и голос его звучал спокойно и протяжно, перемежаемый ласковым смехом гуакамайо; так и текло время у них на веранде, с солнцем и музыкой. На кухне красивая кухарочка — все называли ее Грасиэлитой — мыла посуду, взобравшись на желтую табуретку. Я видел ее через неостекленное окно, выходившее в сад. Надраивая посуду, она непроизвольно вертела попой: под короткой белоснежной юбкой каждый миллиметр ее тела ходил ходуном в такт неистовой, увлеченной работе; тарелки и чашки так и сверкали в смуглых руках, иногда из них выныривал зубчатый ножик, сияющий и счастливый, но все равно как будто окровавленный. Он тоже не давал мне покоя, этот как будто окровавленный ножик, не только Грасиэлита. Сын бразильца Эусебито подглядывал за ней, а я следил, как он, сидя под столом с ананасами, подглядывает, но она, святая простота, думала о своем и ничего не замечала. Бледно

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она вся светилась от удовольствия, начиная с розоватой линии, уходившей вниз от пупка и покрытой редкими волосками — я скорее угадывал ее, чем видел, — до смеющегося рта с мелкими зубами, растянутого так, будто она плачет:

— Сосед, — крикнула она, как обычно, громко и весело, — очень хочется пить, не угостите апельсином?

Благодушно обнявшись, они стояли на два метра ниже меня. Их глаза на молодых, веселых, запрокинутых к небу лицах наблюдали за тем, что я делаю. Я выбрал самый лучший апельсин и стал его чистить, а они ждали, беззаботно покачиваясь, забавляясь происходящим. Было похоже, что ее нагота не смущала ни его, ни ее. Она смущала только меня, но я скрывал свое страшное, непреодолимое волнение, делая вид, что женская нагота меня давно не беспокоит, да и не может беспокоить. Я протянул ей апельсин.

— Осторожно, учитель, упадете, — сказал бразилец. — Лучше бросайте. Я поймаю.

Но я перегнулся через ограду и потянулся вниз: ей оставалось только сделать шаг и взять апельсин. Удивленно приоткрыв рот, она шагнула вперед, взяла апельсин и снова рассмеялась от удовольствия.

— Спасибо.

Горько-сладкая волна поднялась от ее покрасневшего рта. Я уверен, что эта горько-сладкая эйфория накрыла нас обоих.

— Как видите, — сказал бразилец, — Жеральдина не стесняется ходить при вас нагишом.

— И правильно делает, — сказал я. — За свои годы я всякого насмотрелся.

Жеральдина прыснула, словно стайка голубей неожиданно взлетела на край ограды. Но посмотрела на меня с искренним любопытством, как будто впервые заметила. Мне было все равно. Рано или поздно она должна была меня заметить. Она как будто вспыхнула, но только на секунду, и сразу опомнилась, или погрустнела, или пожалела меня. Мое состарившееся лицо, близкая смерть, безгрешность преклонных лет заставили ее угомониться. Она еще не чувствовала, что мой нос, все мое существо жадно впитывает флюиды ее тела, смешанный запах мыла, пота, апельсиновой кожуры и спрятанных в мякоти косточек. Держа апельсин в руках, она расчленяла его на дольки. Наконец, поднесла одну дольку к губам, быстро облизнула, с упоением отправила в рот и стала жевать; по ее губе поползли яркие капли.

Читать дальше

— Ну не прелесть ли наш сосед? — сказал бразилец, ни к кому не обращаясь.

Жеральдина глубоко вздохнула. Она выглядела изумленной, но, как бы там ни было, все равно властительницей мира. С улыбкой она щурилась на солнце.

— Да, — рассеянно ответила она, — конечно.

И они пошли в обнимку к тени, но, сделав длинный шаг, она остановилась, оглядела меня, широко расставив ноги — солнечные лучи падали прямо на нее, — и крикнула так, словно экзотическая птица пропела:

— Спасибо за апельсин, сеньор.

На этот раз она не назвала меня соседом.