Упустив возможность сразу же отказаться, придумав какое-нибудь оправдание, теперь я должен был тащиться в Дом покойника. Наверное, Перфанова перевезли туда… А где было его тело той дождливой ночью, когда я лежал рядом с теплой белой плотью Мари-Женевьев? Вопрос, конечно, глупый, да и не совсем нормальный, но он маниакально завладел моим сознанием и долго не давал мне покоя. Перед глазами навязчиво возникала какая-то цементная лежанка, постоянно поливаемая водой, а на ней — голый труп Перфанова со свесившейся посиневшей рукой и крупными морщинами на лысине…
Я вздрогнул от мелодичного боя часов. Закинув руки за голову, я как раз вытянулся на софе, созерцая висевшие напротив старинные настенные часы, купленные Лиляной за бесценок у какой-то семьи, попавшей в затруднительное материальное положение.
Десять часов… В сущности, я мог бы и не ходить, неизвестно, когда еще мы увидимся с дочерью Перфанова, да и всегда можно придумать что-нибудь в свое оправдание. Часы смешно и аритмично тикали, как будто жалуясь на болезнь сердца. Я не следил за ними, но Параскева — женщина, убирающая в доме, питала к часам слабость, и каждый раз заводила их, подводя стрелки. Несколько дней они шли, а затем останавливались до следующей пятницы. Лиляне они очень нравились, но после развода она не взяла их с собой и вообще ничего не взяла из этого дома, что, безусловно, делало ей честь…
Я встал и несколько раз прошелся по комнате, а затем застыл у окна.
Двор тонул в лужах. Груды строительного раствора и битого кирпича превратились в кучи грязи, черные ветки деревьев блестели, как смазанные жиром, отдавая ржавчиной. Вдоль противоположного здания осторожно пробиралась кошка, стараясь не намочить лап, и я вдруг увидел перед собой группу мужчин в телогрейках, копающих могильную яму, представил себе их заскорузлые руки в земле, сжавшие грязные скользкие инструменты, услышал их сочную матерщину. Она, конечно, относилась бы к этой собачьей погоде, но не пощадила бы и неизвестного покойника, решившего дать дуба именно в такой день, когда земля стала пудовой и липнет к лопатам. Для них, гробокопателей, эта встреча с Симеоном Перфановым будет первой и единственной и не оставит по себе доброй памяти, если вообще оставит какую-нибудь.
И, может быть, от этой мысли и от вновь всплывшего перед глазами одинокого голого тела в подвале морга я впервые отчетливо осознал, что Перфанова больше нет, что через два часа он ляжет в раскисшую землю, а через неделю будет окончательно забыт.






