Иного прошибала слеза, которую он тихонько смахивал с ресниц. Все сидели, не сводя глаз с певца; каждый звук этого монотонного, но чудного, спокойного мотива ловили они.
Утка кончил и торжествующим взглядом окинул все собрание. С секунду длилось молчание, потом со всех сторон поднялся говор...
— Пожалуй, и сказка все это, — нерешительно проговорил один мужик.
На него набросились все.
— Как сказка? Ты слышишь, старина это. При ласковом князе Владимире было...
— На то и богатырь — ты что думаешь? Не то что мы с тобой — богатырь! Ему что? Нам невозможно, а ему легко...
Сказитель пришел из Мелентьева... старик высокий и худой, с длинными белыми волосами, с приветливым и умным лицом. Держался он спокойно и чинно... У него нет голоса, нет умения петь... — и он... рассказывает. Мерно и плавно, былинным слогом лилось повествование о Добрыне и о жене его Настасье Микулишне... Он ни разу не остановился, ни разу не пришлось ему подыскивать ускользнувшее из памяти слово...
— Хорошо говорит сказитель, нечего сказать, — хвалили мужики. — А все ж лучше старинку петь».
[3]
Харузина В. На севере: Путевые воспоминания. М., 1890. С. 68—71. Утка — прозвище Никифора Прохорова. См. в этой книге записанные от него былины: «Илья Муромец и Идолище», вар. IV; «Илья Муромец в ссоре с князем Владимиром», вар. II; «Иван Годинович», вар. VI; «Михайло Потык», вар. I; «Соловей Будимирович», основной текст.
Читать дальше
А вот впечатления М. Горького, услышавшего северную сказительницу Ирину Федосову в концертном зале Нижегородской выставки в 1896 году: «Давно я не переживал ничего подобного... Где-то сбоку открывается дверь, и с эстрады публике в пояс кланяется старушка низенького роста, кривобокая, вся седая, повязанная белым ситцевым платком, в красной ситцевой кофте, в коричневой юбке, на ногах тяжелые, грубые башмаки. Лицо — все в морщинах, коричневое... Но глаза — удивительные! Серые, ясные, живые — они так и блещут умом, усмешкой и тем еще, чего не встретишь в глазах дюжинных людей и чего не определишь словом...
Вы послушайте-тко, люди добрые,
Да былину мою — правду-истину! —
раздается задушевный речитатив, полный глубокого сознания важности этой правды-истины и необходимости поведать ее людям. Голос у Федосовой еще очень ясный, но у нее нет зубов, и она шепелявит... Все смотрят на маленькую старушку, а она, утопая в креслах, наклонилась вперед к публике и, блестя глазами, седая, старчески красивая и благородная, и еще более облагороженная вдохновением, то повышает, то понижает голос и плавно жестикулирует сухими, коричневыми маленькими руками.
«Уж ты гой еси, родна матушка! —
тоскливо молвит Добрыня, —
Надоело мне пить да бражничать!
Отпусти меня во чисто поле
Попытать мою силу крепкую
Да поискать себе доли-счастия!»
По зале носится веяние древности.






