ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Доверься мне Елена Д. В память о моей дорогой бабушке, которую я считаю образцом «женской мужественности», и моему любимому мужчине, много лет утверждающему, что я лучшая женщина на свете. Моя подруга Светка как-то сказала, что мир принадлежит мужчинам и они в нём правят бал. А я с ней не согласилась. Кто они без нас? Кто вдохновляет их на поступки, а потом сердцем и рукой может направить или остановить? Кто своей верой может возвысить их до королей мира, а нелюбовью унизить до состояния бесформенной амёбы, покоящейся на диване? В конце концов, кто производит их на свет и делает из мужчин тех, кем они становятся? Кто, если не мы – женщины? Вот так, идя на поводу у своего мнения, я и решила написать эту историю о «женщине всемогущей» и хотела сначала назвать её «Ведьма». Мне кажется, что-то от ведьмы есть в каждой из нас – какая-то внутренняя сила, дав волю которой, мы можем творить такие чудеса, что многим представителям мужской половины человечества даже не снились. И для этого не обязательно обладать эзотерическими знаниями и уж тем более иметь рыжие волосы и зелёные глаза, как у главной героини этого фантазийного сочинения. Правда, не всё в этой книге чистая фантазия – некоторые образы и их характеры скорее собирательные, нежели вымышленные. По закону жанра повествование, в котором речь идёт о женщине, не может обойтись без любви – любовь ведь слово женского рода. Она тоже силой своей убивает или спасает, не знает преград, расстояний, времени и, поселившись в сердце, может мучить, ранить, толкать на необдуманные поступки, сжигать дотла, но может исцелять, окрылять, давать новые силы, воскрешая из пепла. Моя героиня, проходящая непростой жизненный путь, была уверена в том, что любовь бывает один раз и на всю жизнь. Но, потеряв её, всё же находит в себе силы развеять

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Пусть он думает, как с ней быть. Боюсь я её. Ишь какие волосы красные из-под шапки торчат, а глаза как у змеюки сверкают, и одета как муж. Поспешаем, деда.

– В смысле, не по-вашему? – из последних сил возмутилась Ленка. – Что городите? С каких пор в России русский язык за нерусский принимают? Развязывайте, не придуривайтесь.

– Деда, умоляю, поторопимся, – взвизгнул парень и отскочил от телеги. – Ещё наговор какой на нас сделает. Кто её знает, что она бормочет. Едем, недалеко уже! – добавил он, и телега дёрнулась с места.

«Что за бред? Как это они меня не понимают? Я же понимаю, что они говорят, – пробормотала Ленка. – Хотя, слова их, правда – как-то странно звучат: скуфия, влодь, изведь

2

2 Шапка, волосы, наговор соответственно.

. А откуда я знаю, что они означают? – задала она вопрос воздуху». Но ответа не услышала. Снова перед глазами всё поплыло, и Ленка отключилась.

Она пришла в себя в тот момент, когда какой-то мужик, находившийся в телеге рядом с «лешим», постукивая по пластику её чемодана, говорил ему:

– Мудрёный ларь. Где такие делают и из чего? Не знаешь?

– Откуда мне знать, – ответил тот.

– И жезл непонятный, и верёвка на нём дивная, – добавил «новенький», разглядывая телескопическую ручку чемодана и затянутый на ней ремень, сплетённый из сине-голубых нитей.

– Смотри, очнулась, – прошептал «леший», и второй незнакомец попятился в другой угол телеги.

– Пока я без сознания, вы обокрасть меня решили? – спросила Ленка.

– Слышишь, Василько, как она говорит? Не по-нашему. А иные слова на наши похожи, – произнося это, «леший» не отрываясь смотрел на женщину.

– Развяжите меня, пожалуйста, и отпустите. Не берите грех на душу, – тихо сказала она.

– Во-во, слыхал – про грех говорит? – не унимался «леший». – Пойду-ка я посмотрю, может, тиун уже вернулся. Пусть он её послушает и решит, что с ней делать.

Дед лихо выбрался из телеги, оставив Ленку на попечение Василько, интерес которого к необычному багажу был сильнее, чем к пленнице – он продолжал его пристально рассматривать. Ленка же, перевернувшись на спину, стала разглядывать своего сторожа. Одежда на мужике была странная: старая шапка клиновидной формы, по краю которой был пришит слипшийся мех, видимо, «мексиканского тушкана», расходящееся на животе вытерто-выцветшее пальто длиной почти до колена, надетое на серую рубаху, и всё это подпоясывалось узким кушаком. Ступни были обмотаны грязноватого цвета тканью: заходя на широкие штаны, она удерживалась с помощью верёвки, оплетающей ногу почти до икры. И апогеем выступали лапти с кусками грязи, прилипшими к ним.

Ей почему-то вспомнился фильм «Охота на пиранью», где главный герой, живущий в двадцать первом веке, попал в глухую деревню, в которой люди играли роль крепостных одного чокнутого бандита.