И хорошо, есть шанс, что ночью нормально спать будет. А мы с Юлькой по душам прошвырнемся. Мурка в моей, как умеет, ураганом. Украдкой поглядывает и взглядом это обещает.
А я дышу и чувствую, что живу. На полную. Раньше не знал, что так бывает. Теперь по-другому не согласен. В унисон с Юлей моей. На всю катушку.
Я ее танцую. Много, как она любит. Чтобы подтаяла моя мурка, дошла до нужной кондиции.
— Саульский, я тебя люблю, знаешь? — смеется, когда слишком близко ее к себе прижимаю.
— Знаю.
— Чувствуешь?
— Чувствую. А ты чувствуешь?
— Как ты меня?
— Именно.
— Конечно, Ромочка. Конечно, родной.
Ночью трахаю ее медленно, как вчера не мог. Сегодня алкоголь помогает долго продержаться. После каждого тягучего толчка дрожь ее ощущаю. Мелко-мелко, едва заметно, вибрирует, будто искрит моя мурка. До утра я ее точно затрахаю.
— Я устала… Отстань, Ромочка, спать хочу…
— Завтра отоспишься. Я с Богданом на рыбалку поеду.
— Какую рыбалку? Ты совсем пьяный, Саульский? — приглушенно смеется подсевшим голосом.
— Обычную такую, Юлька. С удочками. У речки посидим. Уже можно. Ему понравится.
Она таращит на меня глаза и снова смеется.
— Не думаю.
— Вот и правильно, не думай. Давай еще, мурка. Нам потом три дня нельзя будет.
— Рома, у меня сил нет…
— Я с тобой свою разделю. Все сам. Давай.
— Ох, черт… Рома…
* * *Обряд венчания устраиваем на закате дня. Кроме батюшки и помощников с нами в церкви лишь Ставницеры, как свидетели. Юля без фаты. Платье подобрала простое, белое, длинное в пол, без каких-либо нелепых рюшей и финтифлюшек. Трудно мне полностью очистить мысли и сосредоточиться исключительно лишь на церемонии. Однако я на исповеди перед батюшкой чистосердечно покаялся, что сволочь порочная. Он мне все отпустил. Сейчас смотрит, и хрен по моему суровому лицу считает, что я по новой окаянства тут же набираюсь.
Главное здесь что? Люблю я свою Юльку. Люблю вот так вот до греха сильно. Кто ж виноват, что я тише и слабее не умею? Смотрю на нее, земля под ногами трескучей паутиной расходится. А она улыбается и краснеет от смущения.
Знает меня, родная. Все понимает.
Горит в груди. Никакие ветра не способны затушить. До гроба ее вот так любить буду. Потому что моя она. Кто-то, не Хорол, вылепил специально для меня. Но почившему тестю свечку все же поставил. Уже не одну. Пусть покоится с миром.
Как там батюшка сказал? Из ребра? Я ей весь костяк отдать готов."
"Едва выходим из церкви, поднимаю на руки. Крепко целую, забывая о том, сколько человек нас ждет во дворе. Юля, застыдившись, даже упираться начинает. Потом все равно сдается. Подчиняется. Сладко отвечает.
Если бы иметь возможность описать, каким бальзамом на душе разливается эта благодать…. Сказать, что она и сын для меня все — ни хрена не сказать.






