То самое узкое место, через которое они так бодро влезали внутрь, теперь стало бутылочным горлышком мясорубки.
Они давили друг друга. Они бросали щиты, лестницы, раненых товарищей. Заторы из тел росли мгновенно. Те, кто был сзади, напирали на передних, пытаясь вырваться из этого проклятого двора, где каждый метр земли хотел их крови.
— Огонь!!! — рявкнул фон Визин.
Рейтары, те, у кого в суматохе хватило ума перезарядить пистоли, и наши стрелки ударили в спины.
Никакого рыцарства. Никаких «дуэльных кодексов». Это была утилизация. Мы стреляли в затылки, в спины, в «жепы». Мы выкашивали их, как сорняк.
Я добрался до пролома. Моя сабля от постоянных взмахов казалась уже такой тяжёлой, как могильная плита, или нет… как масса вещества нейтронной звезды размером с напёрсток. Дыхание срывалось на свист, в лёгких словно насыпали битого стекла.
В проломе застрял янычар. Молодой парень, потерявший шапку. Его прижали свои же к острым обломкам брёвен. Он обернулся, увидел меня, надвигающегося на него с окровавленным клинком, и что-то закричал. Про маму, наверное.
Я не слушал.
Удар. Короткий, без замаха.
Он обмяк, освобождая проход.
Мы выдавили их. Как гной из раны. Остатки турецкого корпуса выплеснулись за пределы стен, в предрассветную степь, оставляя за собой шлейф из трупов и брошенного оружия.
— Не преследовать! — скомандовал ротмистр фон Визин, опираясь на свой палаш. Он шатался. Из-под его кирасы текла тёмная струйка. — Сил нет… Далеко не уйдут…
Это было правильное решение. Бежать за ними в степь — самоубийство. Да и у них где-то там были кони. А мы еле стояли на ногах.
Я остановился у края пролома, упёршись лбом в холодное, шершавое бревно. Сабля выпала из разжавшихся пальцев и звякнула о какой-то шлем под ногами.
Руки тряслись. Не мелкой дрожью, а крупной, амплитудной тряской, как у алкоголика с жесточайшего похмелья. Ноги были ватными. Меня повело, и я сполз по стене вниз, прямо в грязь, перемешанную с кровью.
Всё стихло.
Это было самое страшное.
После многочасового рёва, грохота выстрелов, лязга стали и криков умирающих тишина ударила по ушам, как контузия. Она была плотной, физически ощутимой.
Только треск. Сухой, уютный трёск догорающей конюшни. И редкие, слабые стоны тех, кому не повезло умереть сразу.
На востоке небо начало сереть. Рассвет не принёс облегчения. Солнце вставало тусклым, блёклым, словно ему было стыдно освещать то, что мы натворили за эту ночь.
Свет выхватывал из полумрака детали. Гора трупов у крыльца. Тело Ибрагима с открытыми стеклянными глазами. Тело Федьки без головы. Степан, свернувшийся калачиком. И батя… Тихон Петрович лежал там, где я его оставил, спокойный, будто спал, с навсегда застывшим выражением суровой решимости на лице.
Я посмотрел на свои руки.






