Ещё примерно треть — раненые, от лёгких царапин до тех, кто отходит в мир иной прямо сейчас, на руках у товарищей. «Лысый десяток», моя гвардия, поредел примерно на наполовину.
Я перешагнул через груду тел янычар. Их никто не считал. Их здесь лежали сотни — белые и серые халаты, переплетённые конечности, остекленевшие глаза, смотрящие в небо с немым вопросом: «За что нам заплатили, если мы не можем это потратить?».
— Семён… — тихий оклик окликнул меня у крыльца избы атамана.
Там, где бой был самым жарким, стоял плотный круг выживших. Казаки стояли молча, опустив головы, сняв шлемы и шапки. Бугай тоже держал в руках свою шапку, комкая её огромными, разбитыми пальцами, по его грязному, залитому чужой кровью лицу текли слёзы, прокладывая светлые дорожки в копоти.
Я подошёл к ним. Круг расступился.
Тихон Петрович лежал на досках настила, которые кто-то заботливо подстелил под него, чтобы тело не лежало в грязи. Ятаган из него уже вытащили. Рана в животе зияла страшным, чёрным провалом, но лицо сотника было спокойным. Даже умиротворённым. Морщины разгладились. Он выглядел так, словно просто прилёг отдохнуть после тяжелой смены.
Вокруг него не было истерики. Не было «бабьего воя». Была суровая, мужская тишина. Тишина сирот, которые вдруг поняли, что теперь они за старших.
Я посмотрел на его руки, сложенные на груди. На мозоли от сабли. На шрамы. Он был фундаментом этого места. А теперь фундамент уничтожен, и вся тяжесть крыши легла на наши плечи.
— Спи, Батя, — прошептал я, чувствуя, как в горле встаёт колючий ком. — Смену сдал.
И в этой тишине скрип дверных петель прозвучал как выстрел.
Глава 19
Скрип… Дверь атаманской избы, та самая, забаррикадированная дверь, которую янычары так и не успели выломать, медленно приоткрылась.
На крыльцо, щурясь от света, выполз Филипп Карлович Орловский-Блюминг.
Контраст был настолько разительным, что меня замутило. Среди крови, кишок, отрубленных голов, гари и смерти стоял человек в чистом, безупречном кафтане. Ни пятнышка. Ни пылинки. Его напомаженные усы были всё так же идеально закручены, а в руке он держал батистовый платок, пропитанный лавандой.
Следом за ним высыпала его личная охрана — Андрей и ещё трое рейтар. Такие же чистенькие, с полными патронташами. Они жались к своему хозяину, пугливо озираясь по сторонам, стараясь не наступить в лужи крови.
Орловский сделал шаг вперёд и замер. Его глаза расширились. Он увидел гору трупов у собственного порога (спасибо Тихону Петровичу и нам, что не пустили их внутрь). Увидел тело Ибрагима, валяющееся в грязи.
Он судорожно прижал платок к носу, закрываясь от запаха бойни. Его лицо позеленело.
— Боже… — донеслось до нас его сдавленное бормотание. — Какая жуть… Какая мерзость… Какая грязь…
Он перевёл взгляд на нас.






