На «орков», которые стояли по колено в крови. На мою разорванную рубаху, сквозь которую виднелась наспех замотанная рана на спине. На мой чекан в петле, в крови.
В его глазах плескался страх. Но привычка быть начальником взяла своё. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе осанку победителя.
— Победа… — пролепетал он. Голос его дрогнул, сорвался на фальцет, но он откашлялся и попробовал снова, громче. — Мы победили! Слава Богу и Государю! Мы отстояли!
Это прозвучало жалко. Нелепо. Как если бы таракан, переживший ядерный взрыв в бункере, вылез наружу и объявил себя повелителем пустоши.
Сбоку от меня послышалось тяжёлое шарканье.
Ротмистр фон Визин, прихрамывая, подошёл к крыльцу. На нём живого места не было. Голова по самые глаза перевязана грязной тряпкой, пропитанной кровью. Кираса разрублена, под ней тоже обильные красные следы. Он выглядел как оживший мертвец, восставший из ада.
Карл Иванович сплюнул на землю густую, чёрную слюну и медленно поднял взгляд на своего условного начальника. В этом взгляде было столько презрения, что его можно было разливать по бутылкам и продавать как кислоту.
— Это они победили, Филипп Карлович, — глухим, деревянным голосом произнёс ротмистр, кивнув головой в мою сторону и в сторону молчаливых казаков. — А мы… мы лишь помогли им не сдохнуть поголовно. И вам, кстати, тоже.
Орловский дёрнулся, как от пощёчины. Он открыл рот, чтобы поставить наёмника на место, напомнить о чинах и субординации, но осёкся.
Потому что я сделал шаг вперёд.
Я подошёл к крыльцу вплотную. Между нами был метр высоты и пропасть морали.
Орловский посмотрел на меня сверху вниз, но отступил. Шаг назад. Ещё один. Пока не упёрся спиной в своего охранника.
Он увидел мои глаза. Я не знаю, что именно там было. Наверное, та самая тьма, которая заполняет человека, когда он переступает черту, за которой убийство перестаёт быть грехом и становится работой — как у Хитмена. В моих глазах не было ни уважения к чину, ни страха перед властью. Там был только холодный расчёт: сколько секунд мне понадобится, чтобы подняться на эти три ступени и свернуть ему шею.
Он это понял. Его кадык дёрнулся. Платок у носа задрожал в трясущейся руке.
— Десятник… — прошептал он, и голос его сел. — Ты… вы молодцы… я донесу о тебе наверх… государь службу отметит…
Я молчал. Слова были не нужны. Слова обесценились этой ночью.
Во рту скопилась вязкая, солёная жижа — кровь из разбитой губы, гарь, пыль.
Я медленно, демонстративно набрал воздуха в грудь. И смачно, с оттягом, сплюнул прямо под ноги его начищенным сапогам. Бурый плевок шлепнулся на чистое дерево в сантиметре от его носка.
Это был не просто жест. Это была печать.
Я развернулся к нему спиной, не проронив
ни звука. Словно передо мной было пустое место.






