ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Вчера его главной проблемой был годовой отчёт и ипотека.
Сегодня — тысяча янычар, идущих вырезать твой гарнизон, и эпидемия дизентерии, которая убивает быстрее пули.
Андрей, обычный менеджер среднего звена, просыпается в теле казака Семёна посреди кровавой сечи XVII века. Никаких суперспособностей, никакой магии. Только холодный рассудок, знания химии из школьной программы и жесткие навыки антикризисного управления.
Главный дедлайн — смерть.
Добро пожаловать в реальный мир, где «оптимизация кадров» означает братскую могилу, а «успешные переговоры» — это когда ты успел выстрелить первым.
Жёсткая альтернативная история. Никаких розовых соплей. Только выживание, тактика и прогрессорство на грани фола.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Ты, Семён, гордыню-то поумерь, — прошипел друг раненого. — Бог, он всё видит.

— Бог видит, а я считаю, — отрезал я. — Прохор, я сказал: железо и ветошь. Действуй.

Раненый заорал, когда каленое железо коснулось плоти. Запахло паленой кожей. Я смотрел на это без эмоций. Пусть видят. Пусть запомнят этот крик, этот запах и то, чем заканчивается беспечность. Иногда боль объясняет быстрее любых слов.

Слух прошел мгновенно: Семён лечит хорошо, но избирательно. Хочешь попасть в «премиум-сегмент»? Будь трезвым, будь полезным, будь в строю.

На следующее утро ко мне пришёл старый пластун Никифор. Легенда острога, лучший следопыт, чьи ноги были сбиты в кровь после недельной разведки. Его ступни представляли собой сплошное месиво из лопнувших мозолей, треснувшей кожи и гноя; кое-где мясо было оголено, распухшее и тёмное. Он шёл медленно, осторожно переставляя ноги, будто по стеклу, опираясь на посох и стискивая зубы, чтобы не застонать.

— Говорят, отваживаешь ты, десятник, — прохрипел он, садясь на лавку. — Меня тоже прогонишь? Старый я, пользы мало…

Я молча осмотрел его ноги. Это были ноги рабочего инструмента войны. Ноги, которые кормили этот острог информацией. Потом я на мгновение заглянул ему в глаза и увидел там усталое ожидание приговора, скрытую боль, но без жалоб и без просьб. Очевидно, он был готов развернуться и уйти, если я откажу. И меня это проняло до глубины души…

— Воды горячей, — скомандовал я своим. — Соли туда и дёгтя.

Я лично опустился перед ним на колени (неслыханное дело для десятника!) и начал промывать его раны. Аккуратно срезал омертвевшую кожу, вскрыл гнойники, промыл, щедро смазал дёгтем и медом, забинтовал лучшими кусками ткани. Физическую боль в процессе он перенёс стойко, без единого звука.

— Ты, дед, один десятерых молодых стоишь, — сказал я, завязывая узел. — Твои глаза и уши нас всех берегут. Тебе — первый сорт.

Никифор смотрел на меня сверху вниз, и в его выцветших глазах появилось что-то похожее на слезы.

— Спасибо, сынок… — прошептал он. — Легче стало. Прям жжение уходит.

Я поднялся, вытирая руки.

Этот жест, отказ пьянице и забота о старом разведчике, стал моей политической декларацией. Я четко обозначил новые правила игры. Ценность имеет только эффективность.

Остальные ворчали, называли меня бездушным сухарем, но я видел, как меняется отношение. Те, кто реально тащил службу, кто пахал в караулах, начали смотреть на меня с надеждой. Они поняли: если с ними случится беда, я сделаю всё, чтобы их вытащить. А алкаши… алкаши пусть боятся. Страх — отличный мотиватор для здорового образа жизни.

Вечером я снова пересчитывал запасы. Водки осталось на донышке. Да… прямо как-то самое «на донышке». Только в нашем случае это имело критическое значение.