— Жизнь такая.
Мы ударили по рукам. Ее ладонь была сухой, по-женски уверенно крепкой, но кожа — нежная, ухоженная. Не купеческая лапа, а рука женщины, которая знает себе цену.
Пора было уходить. Разговор затянулся, свечи уже оплыли, превратившись в бесформенные восковые кляксы.
Я задержался на пороге. Елизавета осталась стоять у стола, в полумраке. Свет падал ей на спину, и лицо оставалось в тени, только глаза блестели. Силуэт у нее был… ладный. Статный.
На секунду возникла пауза. Звенящая. Та самая, когда слова уже кончились, а уходить не хочется. Нас потянуло друг к другу. Я сделал полшага вперед, она чуть подалась навстречу. Воздух между нами наэлектризовался, стало жарко. Казалось, ещё мгновение — и произойдёт оглушительная вспышка сверхновой, после которой все эти «деловые договоренности» полетят к чертям собачьим.
Но…
Я вспомнил амулет на груди — он словно начал жечь кожу. Вспомнил Беллу.
И Елизавета, видимо, тоже что-то вспомнила. Или просто решила не переходить черту. Мы остановились.
— Ты необычный человек, Семён, — сказала она тихо. Голос дрогнул, но тут же выровнялся. — Будь осторожен. Москва — не степь, здесь в спину бьют чаще. Береги себя.
— И ты себя береги, Елизавета Дмитриевна. Надёжные люди нынче на вес золота.
Я кивнул, позвал Бугая, который сразу же выбежал ко мне из людской, громыхая по полу, и мы резко развернулись, вышли в морозную ночь.
Ветер ударил в лицо, выстужая жар из головы. Снег скрипел под сапогами. Мы шли к воротам. Я чувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Дурацкую, мальчишескую улыбку.
«Стоп, — скомандовал я себе, проводя ладонью по лицу, стирая эту эмоцию. — Отставить романтику. Это бизнес. Только бизнес. У тебя баба дома, Семён. А тут — союзник. Не путай тёплое с мягким».
— Ну, батя? — спросил он с ехидцей, заглядывая мне в лицо. — Долго ж ты кожу обсуждал. Я уж думал, вы там её сами выделывать начали. Или еще чем занялись.
— Кожа — дело серьезное, Бугай, — отрезал я, глядя на него. — Требует вдумчивого подхода и тщательного прощупывания… рынка.
— Ага, рынка, — хмыкнул десятник, но развивать тему не стал, видя мой настрой. — И как рынок? Согласный?
— Рынок, Бугай, наш. Пошли домой. Завтра будет трудный день.
Мы двинулись по темной улице, два силуэта в заснеженном городе. Теперь я знал, что у меня есть тыл. В дополнение к стольнику Голицыну, конечно. И есть план. Засекин, держись. Мы идем за тобой.
* * *
День суда.
Или, как это изящно назвали в канцелярии, «Разбор дела о снаряжении Тихоновского острога» (слушание то есть), настал быстрее, чем сходит синяк с физиономии.
В коридорах Разрядного приказа царила та особая, пронизывающая тишина, какая бывает перед казнью. Стены здесь впитали столько страха и подобострастия, что их можно было выжимать.
Я поправил кушак.






