ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

После штурма, оставившего острог в руинах, на плечи Семёна ложится не только груз потерь, но и нелегкая задача — вернуть людям волю к жизни. Он внедряет «знания из будущего», чтобы отстроить разрушенное и подготовиться к новым битвам, сжигая мосты к прошлому и свою старую личность. Он становится есаулом. Но сможет ли этот странный лидер создать не только крепость, но и новую цивилизацию на руинах Дикого Поля, и какой ценой ему достанется эта победа?

Боевой запал — это самая дорогая валюта, которую организм даёт тебе в долг под бешеные проценты. Пока идёт бой, пока ты на кураже рубишь, колешь и орёшь, ты — полубог. Тебе кажется, что у твоего ресурса нет дна. Но как только всё заканчивается, приходит коллектор. И этот коллектор вышибает долги безжалостно: болью, апатией и свинцовой тяжестью, которая наливается в каждую клетку тела. Я стоял посреди двора, опираясь на саблю, как на костыль, и чувствовал, как во мне гаснет ярость и поднимается холодная ясность. Не плакать, не распускать сопли, а смотреть вокруг и считать.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А с чего ты, казак, взял, что турок снова пойдёт? Может, то был набег шальной, и более они носа не кажут? А ты казну тратить велишь на страхи свои пустые?

Удар первый. Проверка на компетентность.

Если я сейчас начну мямлить «ну, мне так кажется» или «сердцем чую» — меня размажут. Им нужны факты, а не казачьи байки.

Я посмотрел на дьяка открыто, чуть скопировав его наклон головы и положение рук.

— Не мои это страхи, дьяк, и не досужие домыслы. Донесения сии составлены по словам пластуна нашего Никифора, что полвека в степи живёт и каждый шорох знает. А ещё —

по словам языка турецкого, что мы в остроге допрашивали перед осадой. Тот на дыбе показал: капудан-паша серчает крепко. Негоже, говорит, Великой Порте терпеть укусы «казачьих блох». Приказ дан — смести нас. И раз не вышло с первого удара — придут снова, пока гнев и силы есть. Ротмистр рейтарского строя Карл Иванович фон Визин сам под стенами нашими стоял, сражался, ярость турецкую на себе испытал и угрозу оценил как неизбежную.

Упоминание фон Визина сработало как щит. Спорить со мной — одно, а ставить под сомнение слова государева офицера-иноземца — совсем другое. Дьяк с бородавкой поджал губы. Хотел что-то сказать — каверзное, судя по выражению лица. Но промолчал.

Тут же вступил второй, не менее желчный.

— Слово ротмистра весомо, спору нет, — ехидно заметил он, листая какие-то бумаги. — Только вот слух прошёл, есаул, что ты во время прошлой стычки турецкого агу отпустил восвояси. Вместо того чтобы пленить и в Москву для допроса доставить, как порядок велит. Не измена ли это? Или сговор с басурманами?

В палате повисла тишина. Писари замерли, перья зависли над бумагой. Это был уже не вопрос о порохе. Это было обвинение в государственной измене. За такое голову рубят на Лобном месте.

Обстановка накалилась до предела…

Глава 25

Ларион Афанасьевич втянул голову в плечи. Боярин Шереметев чуть подался вперёд, в его глазах мелькнул интерес.

Я не моргнул. Не отвёл взгляда. Медленно вдохнул, будто собираясь с мыслями, но на самом деле просто выдерживая паузу.

— Ага тот, Ибрагим именем, был ранен в бою, посечен саблями и к допросу не годен — бредил и кровью исходил. Дороги до Москвы он бы не пережил, сдох бы под телегой первой же версте. Толку от мёртвого мяса приказу никакого.

Я сделал шаг ближе к столу.

— Зато отпуск его, дьяк, принёс нам весть. В благодарность за жизнь он предупредил нас о штурме за пять дней. Ко всему прочему, помимо примерных сведений от языка, мы теперь знали точный день и успели подготовиться. Рвы углубить, ежи выставить. Если бы не то предупреждение — возможно, лежать бы нам всем там костьми, и не стоял бы я сейчас перед вами. Считаю сие не изменой, а Божьим промыслом, коим мы острог и людей для государя сохранили.