ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

После штурма, оставившего острог в руинах, на плечи Семёна ложится не только груз потерь, но и нелегкая задача — вернуть людям волю к жизни. Он внедряет «знания из будущего», чтобы отстроить разрушенное и подготовиться к новым битвам, сжигая мосты к прошлому и свою старую личность. Он становится есаулом. Но сможет ли этот странный лидер создать не только крепость, но и новую цивилизацию на руинах Дикого Поля, и какой ценой ему достанется эта победа?

Боевой запал — это самая дорогая валюта, которую организм даёт тебе в долг под бешеные проценты. Пока идёт бой, пока ты на кураже рубишь, колешь и орёшь, ты — полубог. Тебе кажется, что у твоего ресурса нет дна. Но как только всё заканчивается, приходит коллектор. И этот коллектор вышибает долги безжалостно: болью, апатией и свинцовой тяжестью, которая наливается в каждую клетку тела. Я стоял посреди двора, опираясь на саблю, как на костыль, и чувствовал, как во мне гаснет ярость и поднимается холодная ясность. Не плакать, не распускать сопли, а смотреть вокруг и считать.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Восемьдесят семь свертков (восемьдесят пять ранее погибших и двое, на которых указывал Прохор в погребе). Восемьдесят семь коконов из дорогой рейтарской парусины, снятой с уцелевших палаток, тентов и навесов, с укрытий обоза — всё это фон Визин отдал не глядя, наплевав на отчётность перед казной.

— Ткань — дело наживное, — прохрипел он тогда, когда я спросил его. — А честь — штука одноразовая. Заворачивай.

Я нёс носилки с покойным Тихоном Петровичем в первый заход, возглавляя процессию. Сзади, тяжело дыша, шёл Бугай. Чувствовалось, как деревянные ручки впиваются в ладони, содранные в кровь, но эта боль была мне нужна. Она заземляла.

Мы поднялись на холм. Здесь уже были вырыты ямы. Неглубокие — сил копать у измотанных людей не было, да и грунт здесь был каменистый.

Казаки стояли молча, лица серые, осунувшиеся, как у призраков.

Попа не было. Вместо него вышел старый казак из бывшей сотни Максима Трофимовича — дед Матвей. Сухой, жилистый, с белой как лунь бородой. Он встал в изголовье крайней могилы, снял шапку, и ветер тут же принялся трепать его редкие седые волосы.

— Господи, упокой души рабов твоих, за веру и Отечество живот положивших… — затянул он.

Голос у него был надтреснутый, глухой, как старый барабан. Он не пел, он скорее выговаривал слова молитвы, чеканил их, отправляя запрос в небесную канцелярию. «Со святыми упокой…»

Ветер, который до этого гонял пыль по степи, вдруг стих. Словно кто-то там, наверху, нажал кнопку «Mute», чтобы послушать доклад.

Мы опустили все тела из первого захода в ямы. Медленно. Бережно. Затем мы начали ходить между могилами.

Я смотрел, как Федька лежит в яме. Рядом лёг Степан. Два доблестных парня. Они пришли в этот острог живыми, полными планов. Федька мечтал купить коня. Степан хотел построить хату. А теперь они уходят в землю, завернутые в тряпки.

Внутри меня шевельнулось что-то неприятное, холодное, ядовитое. Чувство вины. Оно не кричало — оно шептало, прилипчиво

и настойчиво: «Ты мог их спасти. Если бы был быстрее. Если бы лучше учил их держать удар. Если бы не рванул тогда на тот фланг, а остался прикрывать их. Это твоя недоработка. Твоя ошибка».

Я стиснул зубы так, что свело челюсть. Человека, у которого дело пошло наперекосяк, можно просто отстранить. Командира, у которого погибли люди, — нет. Его оставляют жить дальше. С этим.

Отдельно, на самой макушке холма, была вырыта могила для Тихона Петровича. Самая глубокая.

Мы подошли и к ней. Я, Бугай, Остап и Максим Трофимович.

Сотник лежал спокойный, с открытым лицом для прощания. На его облике застыло странное выражение — суровая, но какая-то умиротворенная удовлетворенность. Словно он наконец-то довёл дело до конца, поставил последнюю точку и теперь с чистой совестью уходит на покой. Батя знал, что уходит не зря.