ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Из будущего прямо в Сталинград 43-го. Но не для того чтобы изобретать командирскую башенку, перепевать Высоцкого и лично побеждать всю армию Гитлера вкупе с его союзниками.
Нет.
Бои закончились. Фронт ушёл на запад.
И настало время строить. Превращать символ стойкости страны в символ её возрождения.

Михаил Шерр, Аристарх Риддер Накануне, получив известие о приезде комиссии и нисколько не сомневаясь в положительном вердикте, Владимир Фёдорович предложил сразу же после окончания её работы, в присутствии всех членов, без единой минуты промедления начать монтаж первого серийного дома. Задумка была красивая и убедительная: первая пятиэтажка ещё не принята комиссией, а мы уже готовы приступать к монтажу следующей. Пусть видят, что это не штучный эксперимент, а настоящее серийное производство жилья, поставленное на поток.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

По тяжёлым шагам и характерному покашливанию я узнал бригадира этой черкасовской бригады, грузную женщину лет пятидесяти с обветренным лицом и натруженными руками. Она потеряла в бомбёжку всю семью: мужа, двоих сыновей, старую мать. Осталась одна на всём белом свете, но не сломалась, не запила, как некоторые, а взялась за работу с каким-то остервенелым упорством, будто в этом находила своё спасение.

— Всё, бабоньки, хватит воспоминаниями душу теребить, — скомандовала она негромко, но твёрдо. Голос у неё был

хриплый, прокуренный, но в нём чувствовалась та особая сила, которая появляется у людей, прошедших через страшные испытания. — Что было, то прошло. Господь управит. А нам работать надо. Дом сам себя не восстановит. Давайте, подымайтесь, солнце уже высоко.

Женщины тяжело поднялись, отряхнулись от кирпичной пыли и молча разошлись по своим участкам. Каждая унесла с собой свои воспоминания, свою боль, которую не с кем было разделить.

Я подождал, пока они отошли подальше, и только тогда вышел из своего укрытия за углом полуразрушенной стены. Сердце щемило от услышанного. Эти простые женщины, их немудрёные рассказы задели что-то глубоко внутри меня. Я и сам прошёл через ад этой войны, сам видел смерть и страдания. Но почему-то именно эта история о портянках, отданных незнакомой женщине с грудным ребёнком, тронула меня до глубины души.

Вечером, как раз когда начало темнеть и над руинами города зажглись первые звёзды, из области приехал Чуянов. Алексей Семёнович выглядел усталым: мешки под глазами, глубокие складки у рта, небритые щёки. Видно было, что он не мало спал несколько ночей, мотаясь по разрушенной области, решая бесчисленные проблемы. Но глаза смотрели цепко и внимательно, не упуская ни одной детали.

Когда мы с Андреевым остались с Чуяновым наедине, я рассказал об услышанном разговоре. Говорил подробно, стараясь ничего не упустить, воспроизводя даже интонации тех женщин.

Чуянов слушал молча, не перебивая. Изредка отхлёбывал чай из жестяной кружки, обжигая губы. Лицо его оставалось непроницаемым, только желваки иногда перекатывались на скулах.

Когда я закончил, Алексей Семёнович поставил кружку на стол и исподлобья выстрелил в меня пронзительным взглядом. Его глаза в этот момент словно просвечивали меня насквозь, как рентгеном.

— Ты ведь в тринадцатой гвардейской воевал? — спросил он негромко, почти задумчиво.

— Так точно, — ответил я, невольно выпрямляясь на стуле. — Одно время даже в одном полку с ними служил, с этими бойцами из дома Павлова. С Иваном Афанасьевым был знаком лично. Хороший командир, толковый, из тех, за кем люди в огонь и в воду идут без раздумий. Он своих бойцов берёг, но и задачу всегда выполнял. Редкое сочетание.